Здесь нелишне отметить, что за послевоенные годы в институте подготовлено и защищено шестьдесят пять докторских диссертаций, двести тридцать семь кандидатских, подготовлено триста пятьдесят восемь клинических ординаторов, сто тридцать шесть аспирантов, а на рабочих местах в клиниках и лабораториях института прошли подготовку 2655 врачей.
Беседовали мы и о научной работе. И тут Напалков, тоже не без видимого удовольствия, снова привел цифру — пять тысяч. Это было количество статей, опубликованных работниками института, а кроме того, десятки методических рекомендаций, информационные сообщения, руководства, учебники и монографии, посвященные экспериментальной и клинической онкологии…
И в голосе Напалкова, когда он рассказывал обо всем этом, слышалось нечто большее, чем удовлетворение, и даже большее, чем гордость, — названия этому чувству я не знаю, но я понял, что право говорить об этом, называть эти цифры имеет лишь тот, кто и сам причастен к ним вот так — вплотную.
Да, много вели мы разговоров — и в кабинете у Напалкова, и у него дома, и в машине, но сейчас я хочу рассказать лишь об одном из них, которому я был только свидетелем и который, тем не менее, запомнился мне ничуть не менее остальных. Разговор этот происходил в том же директорском кабинете, но касался он не онкологии и не медицины вообще. Может быть, именно потому он и запомнился особенно.
В одно из самых первых моих посещений Напалкова, когда я только еще осваивался в этом доселе мало известном мне мире стерильных халатов, онкологических проблем, медицинской терминологии, в кабинет вошла секретарша. Она наклонилась и что-то тихо сказала ему, отчего на лице у директора сразу появилось выражение, какое бывает, когда внезапно надавишь на больной зуб. Я отвернулся только на мгновение — хотел пристальнее рассмотреть портрет Н. Н. Петрова, а когда повернулся — секретарши уже не было, она исчезла так же бесшумно, как и появилась, а вместо нее был он — молодой человек, точнее было бы сказать, великолепный молодой человек, одетый очень модно и весь какой-то ладный, уверенный, напористый. Чем-то он был похож — крепкой ли шеей, наклоном корпуса или полубоксом стрижки — на восходящую звезду провинциального футбола, на защитника с крепко поставленным ударом, любимца публики… Он был, в отличие от других, и от Напалкова, и от меня даже, не в халате; в руках у него был листок. По тому, как напрягся директор, я понял, что уверенность молодого человека вовсе не безосновательна, что речь пойдет сейчас о делах срочных и важных, на что указывало и еще одно обстоятельство: в приемной терпеливо ожидал своей минуты секретарь ученого совета, доктор медицинских наук Юрий Геннадиевич Пучков, и терпение его в это утро было подвергнуто сильному испытанию.
А молодой человек? Он не стал терять времени. С тем же стремительным наклоном корпуса, словно отобрав у нападающего мяч, он решительно приблизился к столу, положил перед Напалковым бумажку, которую держал, и произнес: «Я хочу уволиться».
Вот тут-то в первый и надо сказать об этом сразу, в последний раз я уловил на лице всегда спокойного и собранного, готового, кажется, к любой сложной ситуации Напалкова нечто вроде растерянности. Тихо и даже нежно как-то он попробовал отодвинуть от себя листок и сказал:
— А как же трубы?
— Труб нет, — твердо ответил молодой человек, оказавшийся завснабом, и по его тону, по всей его уверенной манере, с которой он держался, я понял ситуацию: было лето, и, как в любом учреждении, его старались использовать для проведения всех и всяческих ремонтов, и для этого-то и нужны были трубы, но — понял я также — труб для института уже не будет. То есть могут они и быть, но молодой человек всем своим видом показывал, что он тут уже будет ни при чем.
— Так что же будет с трубами? — спрашивал Напалков, стараясь поймать взгляд своего завснаба. Но нет, не таков тот был, ничего он не дал поймать.
— Нет труб, — сказал он еще более твердо и снова придвинул Напалкову свой листок. — Прошу меня уволить.
Это выглядело, как игра, да, как странная игра, правила которой известны только играющим. Эти правила, похоже, включали в себя условия, по которым победа доставалась более выдержанному, более терпеливому, тому, кто последним отодвинет от себя листок, — так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Напалков терпел, на скулах у него появлялись и исчезали желваки, но он терпел, и я его понимал — у него работали десятки крупных ученых, но замены завснабу, тем более — в середине лета, у него не было, и он терпел; терпел через силу, но держал себя в руках. Он говорил мягко, он советовал подумать, отложить разговор, вернуться к нему позднее, он намекал на какие-то возможности; он был великолепен.