Но молодой человек только еще упрямее наклонил свою крепкую стриженую голову и объявил, что все бесполезно: бесполезно его уговаривать, он уже все решил и будет стоять на своем. Да, он все понимает. Да, он представляет, как важно закончить ремонт. И про аварию он тоже слышал. «В курсе дела», — сказал он. Да, он знал, что в комнате рядом с операционной во время операции лопнула труба, которую давно уже надо было заменить, и что двадцать тонн мазута, необходимые для котельной, не завезены, — и это он знал, он был вовсе не прост. Но ему не нравилось здесь работать, он не скрывал этого, именно здесь ему не нравилось работать, и удержать его насильно, сказал он со скрытой, но угрожающей интонацией, удержать его никто не может.
«Не может», — подтвердил Напалков. Он все так же был приветлив, он походил на дипломата, которому не дано проявлять своих эмоций, поскольку эмоции не помогали делу, — но мне казалось почему-то, что он сдерживается из последних сил. Он все же советовал не торопиться и подумать, он и сам брался подумать, нет ли возможности найти какой-то приемлемый для обеих сторон выход…
Но выхода не было. То есть, конечно, был, но его в то же самое время и не было, поскольку на заводе железобетонных изделий, куда молодой человек собрался перейти, ему обещали платить на пятьдесят рублей больше. И еще поквартальную премию…
Он победил. Он понял свою победу потому еще, что Напалков первый раз не ответил ему, но, видно, что-то еще не совсем удовлетворяло молодого человека.
И тут он начал говорить о научно-технической базе будущего общества… Похоже было, что ему не хотелось, чтобы все дело свелось только к пятидесяти рублям и поквартальной премии. А может быть, это вообще свойственно людям — облекать свои интересы в оболочку более возвышенных идей, только молодой человек как-то вдруг повернулся спиной к низменной, меркантильной стороне вопроса, и вот тут-то появилось у него неукротимое желание заниматься не чем-то побочным, на его взгляд, а первостепенным, наиважнейшим. Это ведь самое главное, самое главное на сегодняшний день, говорил он с напором. Говорил замечательные, правильные слова, — он ведь читает газеты, — говорил о том, что он будет делать на новом месте работы, — о десятках тонн груза, о вещах таких понятных и нужных, он вскидывал глаза на Напалкова и говорил: «Ведь правда?» Он требовал от Напалкова подтверждения, признания того, что щебень и цемент, арматура и песок неизмеримо важнее, чем какие-то там баночки и склянки, которые ему приходится перевозить здесь. «Перед ребятами стыдно, — сказал завснаб, — честное слово». Он, оказывается, заботился о снабженческом престиже. А какой, сами понимаете, престиж у пробирок, лекарств, инструментов, — ведь правда?
Я не понимал Напалкова в этот момент. Я не понимал, почему он молчит.
Но он молчал. Он не говорил ни слова, и в этой тишине вдруг что-то произошло. Я увидел, как вспотел великолепный молодой человек; крупные капли пота текли у него по шее, и он вытирал их клетчатым платком. А Напалков, зацепив его острым, впивающимся взглядом, спросил:
— Вы никогда не болели?
Тишина стояла в кабинете еще долго после того, как закрылась дверь, и только белая бумажка с заявлением об уходе лежала на столе, разделяя его, как демаркационная линия, которая делит не стол, а две страны, говорящие на разных языках…
Как-то я попросил Напалкова назвать качество, без которого, по его мнению, нельзя стать врачом, и он, не задумываясь, что означало внутреннюю давнюю решенность этого вопроса, ответил: «Доброта». Я сказал: «А еще?» И тут он задумался, он думал недолго, а потом решительно сказал: «Терпение». И тут, вспомнив давнюю уже к тому времени сцену, я сказал: «Как тогда с завснабом?», на что Напалков тотчас же, словно он и сам томился какими-то сомнениями, ответил, что да, именно.
— Так чем же все это закончилось? — спросил наконец я.
— Он уволился, — сказал Напалков.