— Да я бы его в тот же день уволил бы, — сказал я со злобой.
— Ну зачем же, — сказал Напалков. — Ведь непонимание, глупая заносчивость, самодовольство — это ведь тоже болезнь…
Вот тут только я и понял, что никогда мне не пришло бы в голову рассматривать пышущего здоровьем завснаба в качестве пациента и никогда для этого пациента не хватило бы в моей душе ни доброты, ни тем более терпения. Но это означало лишь — и ничего другого означать не могло, — что врачи смотрят на мир иными глазами.
— У Николая Николаевича Петрова, — продолжал Напалков, — есть небольшая книжка — «Вопросы хирургической деонтологии», то есть о должном в хирургии. И он там пишет, в частности, вот что: «Хирургия не исчерпывается наукой и техникой. Больно затрагивая человеческий организм, глубоко в него проникая, хирургия достигает вершины своих возможностей лишь в том случае, когда она бывает украшена высокими проявлениями бескорыстной заботы о больном человеке, и при этом не только о его теле, но и о состоянии его психики»…
Напалков причастен к истории непрекращающейся противораковой борьбы, которая ведется во всем мире. И не просто причастен: он один из ведущих экспертов Всемирной организации здравоохранения ООН. Три года он возглавлял онкологическую программу этой организации. Три года он проработал в Женеве. Вот тогда-то и побывал в Африке и Азии, Америке и Австралии. Он помогал налаживать противораковую борьбу на Филиппинах, составлял программы для Индии и Малайзии, для Новой Зеландии и Канады, читал лекции онкологам Франции и в Соединенных Штатах Америки докладывал об успехах советской противораковой службы. Он знакомился с достижениями выдающихся современных онкологов мира в Национальном раковом институте в Вашингтоне, в институте Густава Руссии в Париже, в Международном агентстве по раку в Лионе. В Италии он работал в онкологическом институте Милана и Римском институте королевы Елены, в ФРГ — в Германском раковом центре, который расположен в Гейдельберге, он работал с коллегами из Хьюстона и Монреаля, Ванкувера и Мадраса.
Он работал на самом высоком, на самом ответственном посту, он должен был координировать работу научной элиты, он должен был быть в курсе последних достижений мировой онкологии, знать в каждый отдельный момент положение в любой точке земного шара — в лабораториях и клиниках, где работали американцы Ф. Раушер и Ли Кларк, Дж. Мэрфи и Ф. Шубик, французы Денуа, Фламан и Тюбиана, итальянцы Веронези и Томатис, онкологи из ФРГ — Друкрей, Иванкович, Вагнер, Прейсманн, он получал письма из далекой Новой Зеландии от М. Гудэла и сам писал их в Индию доктору Джусавалла.
Он должен был отвечать самым высоким требованиям как руководитель и как врач — и он отвечал им, и как соблазнительно было бы пуститься по его следам, окунувшись в экзотику на фоне напряженной, не дающей отдыха работы в Новом и Старом свете, и я бы сделал это, но я и так перескочил во времени, забежал вперед. Ведь все это произошло потом, потом, — это было как бы устье реки, у истоков которой я остановился, а мне хотелось другого: мне хотелось с помощью Напалкова разобраться в том, откуда вообще берутся подобные реки, добраться до того самого ручейка, с которого все и начинается и с которого все началось у самого Напалкова. Для этого пришлось нам идти вспять, вверх по течению.
И тогда, следуя этим путем, мы и вернулись к тому, о чем я думал еще до того, как увиделся с ним впервые. К вопросу о призвании, о выборе профессии и образа жизни.
Никакое воображение не даст на эти вопросы столь четкого и убедительного ответа, какой дает сама жизнь.
Напалков родился и все свое детство прожил возле больницы имени Мечникова. Это не было случайностью, поскольку в этой больнице работал его отец.
С 1929 года отец Николая Павловича, профессор Павел Николаевич Напалков, работал в Мечниковской больнице. Точнее — работает, несмотря на солидный возраст. Итак — преемственность. Доктор медицины — отец, и доктор медицины — сын.
Меня, всегда интересовали профессиональные династии. Здесь есть материал для раздумий. Сейчас говорится много — и очень правильно, своевременно — о выборе профессий. Профессии, переходящие от отца к сыну, дают, как мне кажется, наименьшее количество ошибок, которые, как известно, очень дорого обходятся и самому человеку, и государству. Практически возможность ошибки в этом случае почти исключена, ибо все здесь обусловлено не только свободным выбором, но и той атмосферой, при которой причастность к кругу вопросов, касающихся профессий, рождается с детства.
Так, похоже, было и в этом случае. Но здесь корни уходили еще глубже, поскольку не только отец Николая Павловича Напалкова посвятил медицине всю жизнь, но и дед. Прадед Николая Павловича к медицине никакого отношения не имел — он был ямщиком и держал конские подставы на одной из московских окраин. Образованием он не блистал, но, похоже, хорошая голова была на плечах того Ивана Напалкова всех своих детей, всех пятерых, определил к учебе, хотя высшее образование из ямщицких детей смог все же получить только один — тот самый Николай Иванович, что перед первой мировой войной дерзнул даже подать документы на соискание штатной профессорской должности в Москве. Но тут ему напомнили, кто он такой, тут его и осадили… Осадила его, по семейному преданию, сама императрица, начертавшая на прошении, что, дескать, только ямщицких детей и не хватало в попечительствуемых ею заведениях…