Революция застала семью Напалковых в Ростове. Николай Иванович Напалков занимал профессорскую кафедру, он был известен как искусный хирург. Сын его, Павел Николаевич, тоже стал хирургом, но профессором он стал в Ленинграде.
Третий Напалков, которому суждено было стать врачом и профессором, родился в Ленинграде в 1932 году. Сейчас уже трудно понять, что на самом деле помнилось ему из тех немыслимых уже теперь далеких довоенных лет, а что отложилось в памяти позднее. Война положила начало новой точке отсчета.
Это было детство целого поколения, и, зная год рождения, можно даже не трудиться выдумывать реалии: они одни и те же у всех — эшелоны, увозящие отцов на фронт, эшелоны, увозящие в эвакуацию матерей и детей.
У Напалкова на фронте с первых и до самых последних дней была вся семья — отец, закончивший войну главным хирургом 2-го Белорусского фронта, мать — врач полевого госпиталя, и он сам, десяти- или одиннадцатилетний мальчишка, прикомандированный к автосанроте. Не тогда ли ощутил он в себе первый толчок, который привел его позднее в медицину, — там, на фронтовых дорогах, где видел он войну лицом к лицу — кровь, разрывы снарядов, слышал крики раненых, — и самоотверженную, хотя для них она была обыкновенной, работу врачей, спасавших, спасавших, спасавших человеческие жизни и тогда, когда условия для этого были и когда условий не было?..
Где-то в Румынии колонна машин, перевозившая раненых, была атакована с воздуха. И долго еще в ушах тех, кому посчастливилось уцелеть, стояли крики тяжелораненых, которых не удалось вынести из горящих машин.
С войсками фронта Напалков закончил войну. Он не видел, как взлетели, рассыпаясь, разноцветные ракеты над Невой, как люди, выигравшие самую тяжелую в истории войну, обнимались и плакали в День Победы, — 9 мая 1945 года Коля Напалков встретил в Германии. Он видел имперскую канцелярию, ворохи бумаг, некогда бывших документами, развалины фашистской столицы, он видел красный флаг, развевающийся над рейхстагом, видел немцев, выбирающихся из-под развалин, и других, которые лежали повсюду в черных и зеленых мундирах, с оружием, которому не дано было больше стрелять.
Тогда ли, позже ли родилось решение стать врачом? Теперь можно говорить об этом лишь гипотетически, — теперь, когда медицине отдана большая часть жизни, когда иное и не мыслится. И даже высказанное когда-то намерение посвятить себя журналистике воспринимается сегодня просто как известное всем нам сожаление о невозможности объять необъятное, хотя четкий, даже хлесткий стиль, которым написаны некоторые напалковские работы, позволяет предположить, что намерение это было вовсе не лишено оснований. А впрочем, что ж: стиль — вовсе не последняя вещь и для ученого, которому приходится обращаться к аудитории самого разного уровня подготовленности, и для автора нескольких десятков крупных работ и едва ли не сотни журнальных публикаций.
Тогда, в 1945 году, тринадцатилетнему парню, вернувшемуся из освобожденной Европы, пришлось — и от этого никуда было не деться — идти в пятый класс вместе с одиннадцатилетней мелюзгой.
И он пошел. Он отстал за годы войны на несколько классов, но получил взамен такой жизненный опыт, какого не дала бы ему никакая школа и который может дать только сама жизнь. Он не жаловался и не просил поблажек, заканчивал один класс со всеми, а за каникулы, за лето, наверстывал пропущенные годы. Он был еще мальчишкой, но опыт жизни у него был, как у взрослого, и, как всякий взрослый, он понимал, что упущенного времени вернуть нельзя и ссылаться на войну тоже нельзя, именно потому, что с этим посчитались бы всюду и везде. Он догонял, своих сверстников, ушедших вперед, и он догнал их, окончил школу, а потом пошел в медицинский.