Но, оказавшись у постели больного или один на один с его близкими, он ни на что не имеет права — ни на усталость, ни на домашние неурядицы, — он должен забыть обо всем.
Это великая человеческая профессия, и можно лишь позавидовать тому, кто к ней причастен.
Я снова хочу его увидеть, встретиться с ним, я звоню ему. Он еще не вернулся. Он уже уехал. Он на работе, на конференции, на защите. Тогда я стараюсь понять, кто же он и в чем есть то главное, что привлекает в нем, и я думаю, пока не начинаю понимать — в чем.
Это — ответственность. Ответственность перед страной, перед самим собой, перед прошлым, настоящим и будущим.
И снова, и снова я звоню ему, но его снова и снова нет — работа, работа, депутатские дела, защиты, лекции.
Но мы встретимся, я знаю. У нас еще будет и время, и повод. Ведь для своих лет Напалков так еще молод.
Он всего лишь в середине пути…
Илья Миксон
КОРАБЛИ И КАПИТАНЫ
Есть капитаны и капитаны, и среди них встречаются превосходные капитаны, я это знаю.
Едва мы, обрадованные встречей, дружески потискали друг друга, зазвонил телефон. Ершов послушал короткий доклад вахтенного, вздохнул и обреченно сказал в трубку:
— Проведите.
— Третий лишний? — спросил я, готовясь немедленно покинуть каюту. Перед отходом судна береговое начальство идет на борт косяком.
Ершов жестом удержал меня и пояснил:
— Корреспондент. Это недолго…
Я не сдержал улыбки. Не раз был свидетелем: интервью для Виктора Ивановича — горше редьки. И я устроился в углу дивана с безразличной миной стороннего наблюдателя.
Бородатый парень в охотничьих сапогах на собачьем меху с ходу подсел к письменному столу, распахнул блокнот-альбом и деловито разрядил в первого помощника капитана теплохода «Магнитогорск» обойму стандартных вопросов. В первую очередь по корабельным данным: длина, ширина, общая грузоподъемность, сколько берет контейнеров. Записывая, он повторял ответы вслух:
— Двести шесть метров, тридцать один, двадцать две тысячи шестьсот… Округленно — двадцать две тысячи семьсот тонн. Общая грузоподъемность… А, ну да — дедвейт…
Покончив с техническими данными, бородач в охотничьих сапогах затребовал «какой-нибудь героический случай». В свое время и мне невтерпеж было выпытать «героическое». Ершов, тогда первый помощник капитана «Ватутино», поморщившись, будто я ему на мозоль наступил, отрезал: «Самое большое геройство, когда рейс выполнен без геройства». Он и сейчас повторил запомнившиеся мне слова, а корреспондент, как и я когда-то, продолжал допытываться. Я не слушал, старался не слушать, но ждал еще одного традиционного вопроса. Ждал, как на него сегодня ответит Ершов. Мы ведь почти десять лет не виделись…
— Виктор Иванович, несколько слов о морской романтике, о настоящих мужчинах!
Ершов терпеть не может высокопарных слов, и я знаю, как трудно разглагольствовать о морской романтике перед отходом в многомесячный рейс.
— Надо сидеть дома, — сказал под настроение Ершов. — Детей воспитывать, внуков нянчить, а не болтаться половину жизни в море.
И это не впервые слышу, правда, без «внуков нянчить». Значит, дедом стал. А выглядит по-прежнему молодо, подтянут, даже седина не старит.
— Но настоящие мужчины…
— Настоящие мужчины, — твердо прервал Ершов, — везде настоящие: в море, на земле, в небе. Нас, моряков, профессия держит в море.
Последняя фраза, по-моему, не совсем точна. Не только профессия. И — призвание. Виктор Иванович Ершов пятнадцать лет плавал механиком, затем, окончив курсы, стал первым помощником капитана. Так или иначе, но призванию, своему не изменил. Нет, не только профессия — душа приковала его к морю.
— Да, — уже уходя, спохватился корреспондент, — а вы давно бороздите мировой океан?
— Работаю в море двадцать седьмой год, — сухо, подчеркнув голосом «работаю», сказал Ершов.
Наконец мы остались вдвоем. Можно поговорить, повспоминать. Для меня ведь теплоход «Ватутино», на котором я плавал вместе с Виктором Ивановичем, не просто пароход. П е р в ы й пароход.
Первое судно, как первая любовь, не забывается. Даже на пятом, седьмом обязательно вспоминается первое: «Вот у нас на таком-то…» До «Ватутино» четвертый штурман ходил на «Пскове» и рассказывал о нем по всякому поводу и без. Сначала он вспоминал как бы мысленно: расплывался в блаженной улыбке, мотал головой, хмыкал. Лишь потом, заинтриговав слушателей, произносил сакраментальную фразу-запев: «У нас на «Пскове»…» Из устных мемуаров следовало, что «Псков» — самый лучший пароход! Правда, четвертый вскользь признавался: «Псков» уже старый, даже устаревший пароход, времен войны, однако…