Надо же такому случиться, когда мы вернулись в Ленинград, наш «Ватутино» ошвартовали в затылок «Пскову». И все мы увидели «самый лучший пароход».
— Гена! — заорал во всю глотку третий штурман. — Иди, твой скобарь стоит!
Боже, какой он был черный, задымленный, старое ржавое корыто. А мы — красавчики! Чистенькие, свежеокрашенные. У нас и «петушки» все разрисованы: краники, скобочки, концевые выключатели и ограничители палубных механизмов — все светится красным суриком, все ласкает взор. Банкетки и планшири на капитанском мостике отциклевал и залачил сам капитан, наш Сан Саныч. У нас на «Ватутино»…
Да, пароход этот для меня, как «Псков» для бывшего четвертого, — первый. Я летел к своему «Ватутино» через всю страну, от Балтики до Тихого океана. Буквально и образно летел: на крыльях Аэрофлота и ошалевший от предвкушения счастья.
…Портовый катер «Юрий Крымов» отвалил от причальной стенки.
По глубокой зеленой воде плавали осколки льдин. На них, как на плотиках, отдыхали чайки. Теплоход «Ватутино» стоял на дальнем рейде, но я узнал его издали, сразу выделил из десятков других судов, хотя до этого не видел даже на картинке. Узнал и, откровенно признаться, разочаровался. Ничего похожего на прекрасный лайнер в иллюстрированном буклете! Этакий серо-буро-малиновый дредноут. Облупленные до грунта и ржавчины высокие борта, темные пятна на белой эмали надстройки, нагромождение грузовых стрел и мачт, зимняя наледь на якорь-цепях, кузнечный дым над кургузой трубой, тусклые, заляпанные солеными брызгами иллюминаторы. А мне ведь жить за одним из этих окошек три с половиной месяца…
«Юрий Крымов» прижался черными кранцами из потертых автомобильных покрышек к борту теплохода, и я полез по шаткому, раскачивающемуся трапу. Матрос в темно-синем ватнике сбежал навстречу и подхватил мой чемоданище, набитый морской литературой, научно-популярной и служебно-учебной. Слабо и вежливо отнекиваясь, я поспешно и с облегчением отдал эту свою красную наковальню с латунными замочками. Вступив на палубу, поздоровался и, как меня научили бывалые люди, спросил с хрипотцой в голосе: «Капитан на борту?»
С капитаном я встретился на другой день, но говорить нам было не о чем: он укладывал вещи. Все на судне уже знали, что подменный капитан уезжает в Ленинград, возвращается из отпуска постоянный хозяин. Незнакомые люди делились и со мной радостной для всех вестью: «Слыхал? Сан Саныч едет!» Никто не имел ничего худого против подменного, просто Сан Саныч был своим, родным. Его еще не было на борту, но он уже властвовал над людьми. Экипаж без принуждений и распоряжений рьяно взялся за большую приборку.
Ко мне зашел боцман, сухопарый, жилистый Бекишев. Критически оглядев каюту, вежливо, но твердо приказал вымыть иллюминаторы горячей водой. Изнутри и снаружи. Я еще не знал, где взять ведро и тряпку, но спросить не решился. А боцман, очевидно из снисхождения или почтения к моему солидному для матросского положения возрасту, извинительно пояснил:
— Сан Саныч наш прилетает, капитан.
Капитан — не только командир судна. От капитана зависит твоя работа, твой хлеб, твоя жизнь. Официальная статистика Ллойда регулярно печатает сводки аварий и катастроф. Увы, и в эпоху кибернетики, электроники, дальнозоркой радиолокации, атомных двигателей в морях и океанах трагедии свершаются часто.
Сколько же судов вступают в единоборство с океаном и побеждают? Таких данных нет: победителей не судят. И не считают. Это — как «массовый героизм».
Можно сказать с полной уверенностью: во всех счастливых исходах люди и корабли обязаны жизнью своему капитану. Ему в первую голову. (Слово-то «капитан» от латинского capitis — голова.) Жизнь, рейс, план — все в прямой зависимости от искусства, знаний, самообладания капитана, от его воли и власти. В критической ситуации чрезвычайно важно, на чем она зиждется, капитанская власть.
Формальная, автоматическая служебная авторитарность — опасная обманчивость. В нормальных условиях, в обыденной повседневности все выглядит вполне благополучно: ни грубых ошибок, ни досадных просчетов, ни тревожных сигналов. Но коррозия разъедает металл и под тройным слоем патентованной краски. В один злосчастный день — вдруг!.. В морях и океанах чрезвычайное «вдруг» — неотвратимо, как бой на войне. Тогда-то и выявляется мгновенно и с непоправимым опозданием: капитан — не капитан, экипаж — не коллектив. От того, что ответит за все капитан, даже посмертно, не легче. Быть может, к слову, потому капитаны и покидают гибнущие суда последними…