Не все лейтенанты выслуживаются в генералы, не все штурманы восходят до капитанов, даже не каждый третий. Диплом судоводителя, как и маршальский жезл, можно проносить до пенсии, и лотерея, рок, судьба-индейка тут ни при чем. Обязательные и необходимые профессиональные достоинства недостаточны, чтобы стать капитаном. Капитан — характер, личность. Подлинная капитанская власть дана только настоящим людям. Я говорю, разумеется, о настоящих капитанах. Голая власть, она — как голый король…
Настоящего капитана уважают, ценят, подчиняются ему, осознанно и беспрекословно вверяют свою судьбу. Но с радостью идут в море с тем, кого и любят.
Когда по «Ватутино» разнеслась весть, что капитан досрочно возвращается из отпуска, всех охватило радостное, приподнятое настроение: «Сан Саныч едет!»
И вот он приехал.
Хрестоматийные бородатые гиганты с орлиным профилем и прямой английской трубкой в зубах, громовержцы и таинственные оригиналы на капитанском мостике вымерли, как мамонты. Ныне в почете судоводители высшей квалификации, «думающие капитаны».
Сан Саныч оказался чуть ниже среднего роста, без усов, трубки и «капитанских» чудачеств. И голос у него обыкновенный, ровный, домашний. Третий штурман выглядел куда внушительнее, а старпом с врожденной миной недовольства на удлиненном лице и заглазно вызывал почтительное обхождение. В том смысле, что хотелось обойти его на почтительном расстоянии. А вот к Сан Санычу, напротив, тянуло людей.
Вероятно, я несколько идеализирую и приукрашиваю, но и первый капитан бывает, как первый пароход… При всем при том я рисую своего первого капитана искренне и бескорыстно. Он был моим начальником девять лет назад, в Балтийском морском пароходстве я не служу, и, к сожалению, мне никогда больше не пойти с Сан Санычем ни на Кубу, ни в Австралию. Сан Саныч — Александр Александрович Николин — вот уже несколько лет работает капитаном-наставником, выводит в первый рейс новых капитанов.
Дай им бог, новым и молодым, унаследовать от Сан Саныча не только мастерство — и часть доброй души!
В долгом полукругосветном плавании всякое было: от затяжных нервирующих стоянок до десятибалльного шторма. Но никто ни разу не видел капитана в гневе или растерянности, не слышал от него грубого окрика или обидного замечания, хотя кое-кому капитан и отвалил, что следовало. По уставу, по справедливости. Вообще же за весь рейс не произошло ни одного ЧП, никто не принес на борт даже маленькой «козы», неприятности всему экипажу. Потому что экипаж был коллективом, капитан — капитаном. И, думаю, не последнюю роль сыграло то, что если и боялись капитана, то боялись о г о р ч и т ь его. Пусть это слово не вписано ни в один устав, ни в одну инструкцию и принято в семейном обиходе, но воспитующая, нравственная сила понятия «огорчить» — огромна. Как понятий «совесть» и «доброта».
Приезд Сан Саныча обрадовал экипаж и озадачил: неспроста капитан отпуск прервал!..
Обычно еще до радиограммы с новым рейсовым заданием («Ватутино» работал как трамповое судно — куда груз подвернется) на борту — толки, суды-пересуды, слухи, мечты: в Сингапур бы, в Аден, в Гибралтар. Недурно и в Лас-Пальмас, что на Канарских островах… А тут — ни слова, ни версии. Даже заслуженные провидцы помалкивают. Нет, неспроста капитан отпуск не догулял! Только и он — никому ничего. До поры до времени капитан не имел права рассказывать, о чем тоже никто не знал. Впрочем, знал еще один человек. Я, как ни странно. Но и мне было велено хранить тайну. Не потому, что была она государственным секретом или боялись «сглазить» новое дело. Когда я, а следом и Сан Саныч, вылетали из Ленинграда, не было еще предельной ясности. Заместитель начальника Балтийского морского пароходства Вениамин Исаевич Факторович так и сказал: «Про Австралию пока никому. Ориентируйтесь на Японию, там видно будет».
«Ватутино» — третье судно, которым командовал Николин. Третье, но самое любимое: на верфи, как из роддома, получал. Из неполных сорока лет Александр Александрович отдал уже морю восемнадцать, три года из них — теплоходу «Ватутино». Как же его отпустить в ответственный рейс с подменным капитаном! Конечно, пока предельной ясности нет… Но если Факторович сказал — «видно будет», значит, будет.
Капитаны побаивались Фактора, как сокращенно называли его между собой, побаивались и восхищались им. Видный, могутный, резкий, напористый, с барственной осанкой, превосходный специалист и организатор, Факторович еще до войны прошел все широты, в войну тонул от немецких торпед, поседел на капитанском мостике и вот уже не один год занимал руководящие должности на берегу.