«Я долго сидел в задумчивости над раскрытой Наташиной тетрадкой. Противоречивые чувства владели мною. Да, я не мог, не имел права отказать ребятам в манящей мечте — стать ученым-физиком, химиком-исследователем, врачом-экспериментатором, летчиком-испытателем, моряком-подводником. Но где-то в глубине души я всецело признавал и правоту Наташи».
Хорошо ли это, что такую правоту мы признаем лишь «где-то в глубине души»? Ведь Наташа, в отличие, видимо, от многих своих товарищей и подруг, знает, чувствует, понимает, в чем состоит ее будущая специальность, ей она нравится. Тут публицист обязан утверждать правоту этой десятиклассницы активно, наступательно и не «где-то в глубине души», а в среде товарищей Наташи, перед ее мамой, перед своими читателями.
Я не преувеличиваю, когда говорю, что многие молодые люди, в отличие от Наташи, понятия не имеют о своей будущей профессии. Сошлюсь на авторитетное мнение директора Г. А. Голованова:
— Бюро социальной психологии по моей просьбе обратилось к молодым инженерам объединения «Апатит» с вопросом: что знали они о своей будущей профессии до поступления в вуз? Более двух третей опрошенных ответили, что они либо вообще ничего не знали о специальности горного инженера, либо знали предельно мало. Несомненно, это не могло не наложить соответствующий отпечаток на их отношение к учебе в данном институте, поскольку им было практически безразлично, где учиться: в горном ли институте или в институте пищевой промышленности.
Выбор профессии по «рангу предпочтения» приводит в ряде случаев к равнодушной жизненной позиции. Так и получается, пожалуй, что иной врач лечит детей кое-как, кое-кто из молодых учителей терпеть их не может, а инженер со скукой отбывает урочные часы в конторе.
Константин Симонов в книге «Сегодня и давно», рассуждая о школе жизни, признался, что для него «первой школой жизни было несколько лет работы на производстве. Они формировали меня как человека. Я пять лет проработал у станка, и это научило меня так, а не иначе смотреть на некоторые вещи, определенным образом дисциплинировало, подготовило к сложностям жизни».
Чрезвычайно важны мотивы, которые приводят человека на завод, фабрику или стройку, истоки зарождения нашего трудового призвания.
Вот что вспоминает Константин Симонов в своей автобиографии:
«Весной 1930 года, окончив в Саратове семилетку, я вместо восьмого класса пошел в фабзавуч учиться на токаря. Решение принял единолично, родители его поначалу не особенно одобряли, но отчим, как всегда сурово, сказал: «Пусть делает, как решил, его дело!» Вспоминая теперь это время, я думаю, что были две серьезные причины, побудившие меня поступить именно так, а не иначе. Первая и главная — пятилетка, только что построенный недалеко от нас, в Сталинграде, Тракторный завод и общая атмосфера романтики строительства, захватившая меня уже в шестом классе школы. Вторая причина — желание самостоятельно зарабатывать. Мы жили туго, в обрез, и тридцать семь рублей в получку, которые я стал приносить на второй год фабзавуча, стали существенным вкладом в наш семейный бюджет… Руки у меня были отнюдь не золотые, и мастерство давалось с великим трудом; однако постепенно дело пошло на лад, через несколько лет я уже работал по седьмому разряду».
О том же примерно рассказывает Евгений Моряков, человек другого поколения, связывая свое желание «пойти в рабочие» с заботами страны, с восстановлением разрушенного последней войной народного хозяйства, объясняя его стремлением быть причастным к общим делам, высоким чувством ответственности за все происходящее в стране. Еще мальчуганом многое взял Женя Моряков от своего деда и всегда помнит завет старого сапожника: «Можно жить с заплатами на обуви, с заплатами на совести жить нельзя. Не стыдно хлеб достать трудом, стыдно хлеб достать стыдом». Это и было, как представляется теперь, настоящей «профориентацией». Можно, думается мне, поучиться у моряковского деда, потому что он ориентировал внука на главные человеческие ценности: совесть, долг, трудолюбие.
Придя на завод, Женя Моряков имел, по его словам, «вместо паспорта — свидетельство о рождении, рост — метр с шапкой». Попал сначала в монтеры — не в токари, и запомнился ему такт, великодушие первого мастера, который понял, что как монтер Моряков не состоится, но мастер не торопил события, не спешил избавиться от незадачливого, строптивого вдобавок ученика. Зато как высоко оценивает своих наставников Е. Моряков: «Лично мне всегда везло на хороших людей. У меня не было плохих учителей, плохих мастеров. Во всяком случае, я не помню таких». Полюбившаяся ему и ставшая главной в жизни токарная профессия давалась Морякову так: «К концу смены не чувствовал рук, ладони горели и болели так, что, придя домой, я делал ванночку для рук, и нередко от боли по лицу катились слезы». Моряков, однако, находил в труде личную радость, ни с чем не сравнимую, а нашедший такую радость, по мысли В. А. Сухомлинского, уже не сможет стать злым, недобрым человеком.