И вот однажды ночью мы шли по сложному лабиринту между южной оконечностью Австралии и сонмом безлюдных островов Форти-Фут-Рокс. «Сорокафутовые скалы» и на близком расстоянии плохо берет локатор. Вначале еще была луна. Луна была похожа на шарик черносмородинового мороженого в хрустальной вазочке с отбитой ножкой. Потом остался лишь линзовый срез донышка, а вскоре и он исчез, будто разбитую посудинку выбросили в море. Мы шли в густой темени. Капитан поднялся на мостик и не ушел, пока не миновали опасную узкость. Наконец безжизненные и коварные скалы остались за кормой.
«Ну что, — шутливо обратился ко мне капитан, — повернем судно?»
Я никогда не заблуждался в своих полномочиях, тем более — в море, но оценил капитанский юмор и отозвался в тон: «Можно, Сан Саныч, пора». — «Тогда становитесь на руль».
Из остолбенения вывел меня вопрос: «Какой курс?» Я ринулся к рулевой колонке. «Курс 250!» — громко доложил. «Курс 270. Руль вправо».
Спокойный голос капитана вернул мне уверенность, но ничуть не принизил счастье моего звездного моряцкого часа. И я с а м повернул пароход.
Теперь на «Варнемюнде» вспомнилась и та ночь, и затемненная рубка с волшебно подсвеченной снизу картушкой компаса, и Сан Саныч, капитан «Ватутино» Александр Александрович Николин…
А. А. Николин, председатель совета капитанов, капитан-наставник Балтийского морского пароходства:
Мы с Юрием Ивановичем старые знакомые. Учились в одно время, вместе плавали на «Дмитрии Пожарском», он — третьим, я — вторым штурманом.
Юрий Иванович — прекрасный товарищ, надежный друг. Капитан по призванию.
Картушка компаса «Варнемюнде» стояла на нуле. Нестерпимо захотелось повернуть штурвал, я даже прикоснулся к нему, но отдернул пальцы. На чужом судне, как в музее, — «руками не трогать!». Между прочим, и на родном пароходе не рекомендуется что-либо крутить и вертеть не на своем рабочем месте. Мечтать, пожалуйста, можно. Вот я и размечтался, представил почти физически осязаемо, что плыву на «Варнемюнде».
…Капитан Павлов, чуть сутулясь, как большинство людей высокого роста, прохаживался по палубе. Двадцать четыре шага туда, двадцать четыре — обратно. Крупная зыбь приподнимала и опускала теплоход. Где-то свирепствовал шторм. Собственно, не где-то, капитан знал метеосводку. Местную сводку. Еще с «Ижевска» привык держать связь не только с Москвой, но и с советскими судами погоды в Северной Атлантике. Только сейчас капитану было недостаточно знать цифры и общие фразы скупой радиосводки.
«В Северной Атлантике… — думал Павлов (а я точно знаю, о чем он мог думать, он мне подробно рассказывал о своей штормовой стратегии и тактике). — В Северной Атлантике штормы обычны. Движения их изучены метеорологами, пути и маршруты определены. Уйти от опасной встречи не так сложно. Или переждать, отстояться».
Капитан мерял рубку. Туда — сюда, двадцать четыре шага от переборки до переборки. Двадцать четыре… Ровно столько, двадцать четыре года, половина жизни, связано с морем… Двадцать четыре… Случайное совпадение. Впрочем, случайность — проявление закономерности.
«Циклический характер тайфуна можно и нужно использовать. «Ухватиться» за кромку вихря, попутную судну, тогда волна и течение будут способствовать продвижению вперед. Но — ни минуты промедления, не упустить момент! И надо точно знать карту погоды. Кто любит покой или рассчитывает на авось, тому не совладать с Западным ветром, с Природой». — Юрий Иванович поймал себя на мысли, что называет стихию с большой буквы, как «парусный капитан» дедушка Яша…
А. Г. Павлова, мать капитана:
Юра… Для меня он, сами понимаете, Юра… Он очень любил рисовать корабли. Больше всего — парусные. У нас до войны сосед был в квартире, Яак Густавович, старый парусный капитан. Он строил изумительные модели! Юра просиживал в его комнате целыми днями. Они очень дружили, сын мой и капитан. Но Юра и не мечтал, не смел мечтать о морской жизни. После того как он тонул… Мы чудом откачали его, а второго мальчика так и не спасли… После того трагического происшествия Юра панически боялся воды…