И я не один раз слал радиоприветы друзьям-ватутинцам. С берега и с моря, когда плавал на пароходе «Коломна».
Ершов словно отгадал мои мысли.
— Вчера дали вашей «Коломне» последний гудок, — произнес он с негромкой грустью, — проводили к последнему причалу.
Есть такая печальная и торжественная традиция: когда старое судно исключается из реестра действующих, все суда, что стоят в тот день в Ленинградском порту, салютуют ветерану длинными гудками. Ушла на завод в автогенный крематорий и «Коломна», завершилась ее морская судьба. Спущен флаг, экипаж покинул борт, последним сошел капитан…
— Знаю, — сказал я Ершову. — Мне начальник пароходства говорил…
Борис Алексеевич Юницин (сейчас он уже не начальник пароходства в Ленинграде, а заместитель министра Морского Флота СССР), прежде чем начать беседу о проблемах международных линейных и контейнерных перевозок, сам задал мне несколько вопросов. Потому и вспомнил о «Коломне». Он назвал бы этот пароход, даже если я не плавал бы на нем. «Коломна» четверть века славно трудилась на Балтике и на международной голландской линии выступила зачинателем контейнерных и пакетных перевозок. Контейнеры заимствовали у железнодорожников, поддоны сбивали из досок сами. Экипаж одним из первых завоевал звание экипажа коммунистического труда, первым предложил и комплексный договор с докерами для ускорения обработки судна в порту. Но и от портовиков не нее ведь зависит: подведет наземный транспорт, не подкатят в срок вагоны и автомобили… Потому-то и планы свои пароходство могло составлять лишь на месяц вперед.
Понадобились годы, чтобы от частных комплексных договоров на социалистическое соревнование со смежниками перейти на совместное комплексное планирование. Моряки, порт, железнодорожники, автомобильный транспорт, речники — взаимосвязаны непрерывным планом-графиком.
«С октября прошлого года, — сказал мне Юницин. — работает координационная группа из представителей Ленинградского транспортного узла и областного комитета партии. Теперь мы имеем на каждое — каждое! — судно непрерывный план-график на три месяца. Это большое дело, серьезный шаг вперед».
Нынче уже нет надобности рассказывать об этом подробно. Всем известно мартовское, 1978 года, постановление Центрального Комитета КПСС, в котором одобрена инициатива коллективов моряков, железнодорожников, автомобилистов и речников Ленинградского транспортного узла, установивших между собою трудовое содружество.
Сегодня ленинградские моряки перевозят в три раза больше грузов, чем весь торговый флот старой России. В том числе сорок процентов — в пакетах и контейнерах. А началось все у нас, на Балтике, с маленького пароходика, трудно даже сопоставимого с «Магнитогорском»: дедвейт меньше в пять раз, мощность судовой машины — в десять!
Есть что и есть на чем перевозить!
Нет, не случайно беседа с Б. А. Юнициным пошла с упоминания «Коломны». А уже в конце нашей встречи он сказал мне:
— «Магнитогорск» сейчас дома, сходите.
— О вас я тоже узнал от начальника пароходства, — запоздало сообщил я Ершову.
Он молча кивнул. Мысли его были где-то не здесь, в каюте. Дома, в семье, у внуков. Или уже в море.
Мы попрощались.
С высоты главной палубы «Магнитогорска» просматривался весь терминал. Плотные ряды дюралевых контейнеров, ажурные поддоны на колесиках…
Автобуса долго не было. Я смотрел на гигантский корпус «Магнитогорска» с аршинными буквами BALTATLANTIC LINE, а думал о «Коломне».
О «Коломне», о старых друзьях и товарищах…
Портовый катер ждал меня, как адмирала: едва я ступил на борт, он отвалил.
Мы плыли по фарватеру мимо судов. Многие носили имена людей, городов, республик: «Профессор Визе», «Комсомолец Латвии», «Новодружеск»… С «Комсомольцем» мы когда-то встречались в Бремерхафене, «Новодружеск» ходил на Австралию…
Недалеко от бразильца из Рио-де-Жанейро грациозно покачивалась на легких волнах учебная баркентина. На крышах пакгаузов и истерзанных брусьях причалов ворковали голуби.
Минут через десять мы уткнулись в Канонерский остров.
Жилые дома, дощатый тротуар, заводская ограда, новенькая проходная.
— Как на четвертый док пройти?
— А вот он!
Гигантский коробчатый желоб из стали и бетона был рядом. Внутри дока стоял, как в сомкнутых ладонях сказочного великана, корабль. Он был весь на виду с торца, от киля до клотика. Нет, макушку сигнальной мачты нельзя было разглядеть снизу, — закрывала прямая широкая корма. А на корме… Я знал, что он есть, но все равно вздрогнул от неожиданной встречи. И мгновенно вспомнилась наша последняя беседа с ним, еще живым…
Без должной тренировки и от неумеренного любопытства я подпортил зрение в австралийском рейсе. В тропиках переход из уютного полумрака каюты и коридоров на слепящий океанский простор слишком контрастен. Пришлось идти к врачу. В поликлинике, у двери окулиста, я и повстречался с Александром Андреевичем. Поэт выглядел больным и старым, но — старый солдат! — держался молодцом на людях.
— Вы-то сюда зачем? — спросил, поздоровавшись, щурясь лукаво.
Я пояснил, что за очками.
— В такие-то годы! — проокал он с шутливым укором.
— А вы, Александр Андреевич?
— Да вот, понимаешь, «мартышка к старости слаба глазами стала»…
— Что вы! — поддержал я веселый б о л ь н и ч н ы й разговор, когда со щемящим сердцем несешь розовые благоглупости. — Какая старость! И сказал же поэт: «Дед мой Прокопий был ростом мал. Мал да удал, да фамилию дал!»
Прокофьев вдруг остро уставился на меня, потом спросил осторожно:
— Вы это… что… специально выучили?
— Нет, Александр Андреевич, сразу как-то само запомнилось, — признался я легко и беспечно. Да так оно и было на самом деле.
Он молча покивал и дрогнувшим голосом вымолвил:
— Это самое трудное, самое важное… Всю жизнь мечтал писать такие стихи, чтоб сразу запоминались людям.
Из глаз его выкатились две крупные слезы и впитались в морщинистые щеки. Как дождевые капли в иссохшую землю.
Не предполагал я тогда, что вижу поэта в последний раз…
Контейнеровоз «Александр Прокофьев» стоял в сухом доке между водой и небом как памятник на пьедестале.