На всю жизнь в душе, в судьбе летчика оставляет след первый инструктор — тот человек, кто впервые садится с тобой в кабину самолета, с кем впервые ты поднимаешься в воздух, с кем впервые дано тебе испытать чувство полета. Тот, чьего мнения ты ждешь с трепетом и тревогой, тот, кто скажет, выйдет из тебя летчик или нет.
Таким первым инструктором у Чесноченко был Анатолий Петрович Чепурной, человек педантичный и требовательный. В отличие от иных инструкторов, которые частенько были не прочь подыграть курсантам, изображая этаких «своих в доску» парней, он всегда оставался учителем, наставником в самом высоком смысле этого слова. Панибратство, оно обманчиво, в трудную минуту панибратство неизбежно оборачивается раздражением, излишней резкостью, грубостью. Чепурной не переносил панибратства. И он никогда не повышал голоса, даже в самых сложных обстоятельствах оставался ровным, спокойным. И вот любопытная, давно подмеченная закономерность: талантливые люди тянутся друг к другу, умеют находить друг друга уже тогда, когда, казалось бы, ничем особым еще не выделяются среди других. Вся тройка, что занималась в те уже далекие дни у Анатолия Петровича Чепурного, — и сам Чесноченко, и его друг еще со школьных лет Юра Колесников, и Славик Смирнов — все они стали отличными летчиками.
С Юрием Колесниковым у Чесноченко всю жизнь длится как бы негласное, никем не объявленное соревнование. Еще в школе, с четвертого класса учились они вместе и вместе потом ходили в аэроклуб, прыгали с парашютом, и вместе поступали в училище, и вместе начинали летать. Колесников — шаг вперед, и Чесноченко — шаг вперед, Чесноченко — шаг вперед, и Колесников не отстает. И так всю жизнь. Судьба давно уже развела их в разные края, но все же друг друга они из виду не теряют, да и встречаются порой — чаще всего, когда получают новые назначения. Радуются успехам друг друга, гордятся друг другом.
Взаимное влияние, желание не отстать от товарищей и, наконец, чувство локтя друга, с кем роднит тебя любовь к раз и навсегда выбранной профессии, — как много значит все это в том процессе, который мы называем формированием характера, становлением личности! Иначе говоря — атмосфера того микроколлектива, той ячейки, которая в годы учения заменяет курсанту и дом, и семью. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — вот уж точно — нестареющая истина! А я бы еще добавил: скажи мне, кто твой учитель…
После училища они — Чесноченко и его первый инструктор — расстались надолго, не виделись много лет и вот встретились вдруг случайно в коридоре академии: Чесноченко уже заканчивал академию, а Чепурной приехал сюда на курсы по повышению квалификации. Поначалу не узнал Чесноченко своего бывшего инструктора. Промелькнуло мимо вроде бы знакомое лицо — он ли? нет? На всякий случай окликнул неуверенно: «Анатолий Петрович!» Человек обернулся. Он! Какой радостной была эта встреча! Будто бы снова вернулись те времена, когда курсант Чесноченко впервые поднимался в небо. Опять словно бы заново ощутил он, какую роль сыграл этот человек, его первый инструктор, в его жизни, в его летной судьбе…
…Службу свою лейтенант Константин Чесноченко начинал в полку, которым командовал полковник Суровикин Владимир Иванович. Летчик, прошедший войну, бесстрашный человек. У него не было высокого образования, даже среднюю школу он заканчивал, уже будучи заместителем командира полка — не постеснялся, не поленился сесть за школьную парту, когда того потребовали жизнь и — что скрывать — армейское начальство. Но настоящим его университетом была война. Он умел быть и требовательным, и суровым, и отзывчивым — одним словом, справедливым. Отчитает тебя сегодня за упущения, за ошибки, но приди завтра к нему со своей заботой, со своей личной бедой, и он сделает все, чтобы помочь тебе — делом или советом. Эту его черту Чесноченко стремится теперь перенять.
Суровикин был блестящим летчиком, его любили, ему подражали. Суровикин любил небо…
Таков был командир, у которого Чесноченко начинал свою службу. И хотя в то время их — лейтенанта и полковника, командира полка и рядового летчика — разделяла немалая дистанция, отблеск характера этого человека, его мужественной судьбы навсегда остался в судьбе, в характере самого Чесноченко. Не раз, принимая нелегкое решение, он спрашивал себя: «А как бы поступил на моем месте Суровикин?..» Спрашивал себя так, словно его первый командир еще оставался жив, еще был рядом.
Порой, когда мы говорим или пишем о военных людях, о тех, кто командует большими или малыми воинскими коллективами, мы главное внимание уделяем внешним результатам, видимым итогам их деятельности, и словно бы сбрасываем со счета, не замечаем той внутренней напряженной работы, тех сомнений — а так ли я поступаю, так ли делаю? — тех размышлений, поисков лучшего пути, без которых вряд ли возможно становление подлинного командира. И пожалуй, именно способность самокритично оценить свои действия — не дать, обладая немалой властью, своему характеру управлять собой, а самому уметь управлять своим характером в интересах дела, — неудовлетворенность достигнутым, умение прислушаться к голосу, к совету своих товарищей-коммунистов и есть один из признаков настоящей командирской зрелости.