— Да, Алёнка, это доктор, — отвечаю я ей. — Он нам будет помогать вылечиться и снова бегать и прыгать, ведь у тебя опять есть ножки.
— Это, конечно, невозможно, — вздыхает он. — Меня утащат к психиатру, если я даже выскажу эту идею, но ты очень похож на папины детские фотографии, Гриша Нефёдов.
— Ты понял, — киваю я.
— Это должно быть сказкой, — качает он головой. — Ты был же взрослым, но вдруг появляешься полвека спустя, мальчишкой, несмотря даже на то, что твоя Алёнка с тобой.
— Нужно проверить, как у неё с ногами, — комментирую я. — Что-то я сомневаюсь в наличии высшего медицинского образования у Смерти, несмотря даже на статус.
— Да… сказка… — хмыкает коллега, судя по всему, мой племянник.
— Но подожди, — останавливаю я его. — На Сашку же похоронка пришла?
Хотя я знаю, как это случилось — просто ошибка, бывало и такое. А брат, получается, выжил, назвал сына Гришей, обо мне узнавал. Хорошо, что он выжил. А тёзка мой начинает рассказывать мне, как жил мой брат, как живут они сейчас. Я иногда прерываю его, уточняя, но мне понятно — это мой племянник, Сашкин сын. Возможно, это и есть то самое везение, о котором говорила Смерть, кто знает.
— Я всё о тебе знаю, всё, что удалось выяснить, — говорит мне мой племянник. — Ты пока отдыхай, я схожу по делам.
— Распорядись, чтобы с Алёнкой не разлучали, — прошу я его. — Ну и предупреди об эмоциях.
— Мы не звери, — вздыхает он. — Лежи, отдыхай, я прикажу, чтобы тебе историю медицины принесли.
После чего Гришка уходит, а я лежу, успокаивая Алёнку, и думаю. Получается, здесь прошло полвека. За это время должно было прийти всеобщее счастье, раз мы победили, а раз говорим по-русски, то точно победили. Как так вышло, что люди вокруг озверели, и почему флаги царские? Мне это ещё предстоит узнать, но сейчас хорошо, что эмоций нет, потому что задумываться о том, смогу ли я жить в таком мире, мне совсем не хочется.
— Попробуй поспать, — советую я доченьке. Она кивает, закрывая глаза, я же привычно осматриваюсь, пытаясь угадать предназначение тех приборов, которых не знаю.
Долго поспать Алёнке, впрочем, не дают — приносят суп. Жидкий, прозрачный, содержащий всё то, что необходимо. Я киваю, садясь на кровати, а медсестра, на этот раз очень пожилая, ставит поднос на столик. Она внимательно смотрит на нас обоих, чему-то едва заметно очень по-доброму улыбаясь.
— Ну что же, деточки, сейчас поснедаем, — очень знакомо произносит она. — Сами-то сможете ли?
— Я Алёнку покормлю, — привычно сообщаю я. — Вам она может не поверить.
— Ты её… — она делает паузу, но смотрит не на меня, а дочка моя подтягивается на руках, чтобы кормить её было удобнее.
— Папа, я готова, — так же обыденно сообщает она мне, начисто игнорируя другой персонал.
— Папа, значит… — вздыхает медсестра. — Действительно, может и не поверить. Ну, корми тогда.
Она будто отлично понимает, что происходит, при этом не пытается ни прикрикнуть, ни забрать ложку. А я, привычно контролируя и уговаривая, кормлю доченьку, также привычно рассказывая ей сказку о том, какая жизнь пойдёт после войны. Как будет у нас много хлеба с маслом, а специально для Алёнки — целый бидон тёплого молока. Я говорю об этом и вижу, как молча плачет очень пожилая медицинская сестра, хотя ничего особенного я не рассказываю.
— Жалко, что мы до Победы не дожили, — тихо говорит мне Алёнка. — Но ведь главное, что она была, правильно?
Женщина резко поднимается и уходит, как будто что-то вспомнив, а я понимаю: нам можно рассказывать что угодно, но мы всё равно остаёмся там — на улицах Ленинграда, и это, наверное, не изменить. Но тут вдруг совершенно неожиданно я слышу голос Ольги Берггольц, нашей поэтессы. Он вовсе не усталый, не злой; она сейчас ликует и радуется, и, прислушавшись, я понимаю, чему она так рада: «…разорвано проклятое кольцо…»
— Ну, здравствуй, брат, — слышу я наутро, сразу после завтрака.
Оторвав взгляд от «Истории медицины», я вижу… Сашку. Он, конечно, постарел, но всё такой же. Пиджак его весь в планках, что говорит о сложном пути, пройденном моим однажды похороненным братишкой. Я силюсь улыбнуться, но у меня просто не выходит сейчас, будто я забыл, как это делается.
— А кто это, папа? — интересуется Алёнка ровным безэмоциональным голосом.
— Это твой дядя Саша, — объясняю я ей. — Здравствуй, Сашка, — говорю я ему. — Садись, рассказывай…
Усевшись рядом с кроватью, постаревший брат тянется ко мне, и через мгновение мы обнимаемся. Пусть прошло полвека, но я всей душой чувствую — это Сашка, брат мой, это он. Интересно, что думает он сам, обнимая сильно помолодевшего, будто вернувшегося в детство брата? Он молчит, а я начинаю рассказывать о том, как погиб папа и как я не решился отдать второй конверт маме. Как работала «скорая» в осаждённом городе и как я остался один. Я рассказываю об Алёнке, поглаживая её рукой, и дочка вдруг обнимает её.