— Интересный подход, — вздыхаю я, подумав о том, что вряд ли местный бандитизм страшнее того, который я видел в раннем детстве. — Нас двигать хоть как можно?
— Папа предполагал, что ты спросишь, — кивает племянник. — Сейчас поедите, и поедем. Сначала на… туда, куда вы хотите, а потом на мемориал. Только ходить вам обоим пока не надо.
— Я знаю, — киваю ему, ведь проходил это бессчётное количество раз. — Меня в коляске, а Алёнка на папиных руках поедет.
— Да! — соглашается моё солнышко.
Сначала-то мы на Охтинское, где мама лежит, а потом уже туда, куда племяш считает правильным. Ему виднее, конечно, он здесь живёт, в городе, отказавшемся от своего имени. Переименованным на немецкий лад. Я никогда не смогу его так называть, ведь сейчас он, будто предав тысячи погибших ленинградцев, даже именем своим подражает тем, кто душил его в огненном кольце.
Я не знаю, отчего так произошло, идеальных людей не существует. Наверное, близкие нам всем слова стали повторяться бездумно, а потом… Надо брата спросить, что случилось с родной страной.
Нас очень осторожно одевают — Алёнку в платье и шубу, потому что холодно ей, даже несмотря на месяц, меня тоже хорошо утепляют, затем пересаживают в узнаваемую коляску, а дочку мне на руки, и двигаются вниз. Здесь есть лифт, выглядящий совершенно футуристично, а мне очень хочется открыть глаза — и чтобы за окном был сороковой. Я знаю, что нужно делать, кого убеждать, ведь помню всё-всё. Я совершенно точно не смогу жить в предавшем самого себя городе…
Нас сажают в автобус, будто уменьшенный в несколько раз, с выступающим вперёд капотом. Внутри оказывается и брат. Он смотрит на меня с непонятным выражением на лице, а я поглядываю в окно, рефлекторно разглядывая и небо — тревога ведь может запоздать. За окном хмурые люди в цветастых одеждах, и я не понимаю… Войны давно нет, у них есть много хлеба, масла, отчего же смотрят со злостью?
— Ты не примешь этот мир, брат, — вдруг говорит Сашка. — Ты его просто отторгаешь.
— Не об этом мы мечтали, Сашка, — объясняю ему. — Не смогу здесь жить, лучше бы я остался там…
— Лучше бы… — вздыхает он. — Я погиб под Вязьмой, та похоронка ошибкой не была. Ленка моя — под Москвой, а Гриши никогда не было.
— То есть вы все — галлюцинация? — удивляюсь я, потому что на галлюцинацию мир вокруг совсем не похож.
— Нет, брат, — качает он головой. — Мир этот — именно такой, каким он стал в девяностых, но наши души вернули сюда ненадолго — чтобы показать его тебе.
— Ничего не понимаю, — признаюсь я. — Я прочитал историю Великой Отечественной, но… Как так — вас нет?
— Этот мир создан для того, чтобы тебе было комфортно, — объясняет брат. — Чтобы ты мог примириться со своим новым телом, немного отдохнуть от войны, но ты его просто отторгаешь, поэтому…
— Это созданный мир, — вторит ему женский голос. — Он не совсем реальный, просто переходный, потому что прямой дороги в Тридевятое нет.
— А зачем мне Тридевятое? — не понимаю я, погладив прижавшуюся ко мне Алёнку.
— Ты заслужил сказку, доктор, — невидимая женщина говорит спокойным голосом. — Так решили твои пациенты, но здесь тебе плохо…
Микроавтобус останавливается перед каким-то памятником. Я не разглядываю его, потому что мне нужно осознать услышанное. Всего вокруг нет? Или просто брата нет? Что значит «переходный»?
— Сначала ты посмотришь и послушаешь, — совершенно непонятно говорит всё тот же женский голос, — и, когда определишься, мир шагне́т тебе навстречу.
Нас высаживают из машины перед тем, что называется «мемориал», а глаза мои прикипают к строкам, выбитым на камнях: «Здесь лежат ленинградцы…» Я смотрю вокруг и понимаю, что это — это память поколений о… нас.
Коляска едет по широкой аллее. Если бы мог, я бы плакал сейчас не останавливаясь — голос «ленинградской Мадонны» снова и снова встаёт из памяти, напоминая мне, что Ленинград борется. Стучит метроном, говоря нам с Алёнкой, что всё спокойно, а слева и справа плиты, на которых выбит только год. Брат рассказывает мне не только историю Ленинграда, он описывает очень страшные вещи — это часть той кровавой цены, что заплатила наша страна за Победу.
Но видя сытых людей вокруг, я не понимаю — чего им не хватает? Тепло, светло, из крана вода течёт, я сам видел! В чём же дело?
— Вот, возьми, — протягивает мне толстый том брат. — Это воспоминания. Не сильно подробно, но тут о том, что и почему случилось в войну. Ну и после…
— Твои? — интересуюсь я, но он только качает головой.
Мы входим в большие залы, и я узнаю на фотографиях людей, но всё больше понимаю, что город, которым стал родной Ленинград, мне теперь чужд. Я просто физически отталкиваю от себя эту действительность, и в какой-то момент мне кажется, будто что-то рвётся. Передо мной проступает из стены картина весны — идут из школы дети, зеленятся деревья, я почти слышу радостные голоса и, не осознавая того, что делаю, направляю коляску вперёд.