— Вот, Василий, — слышу я из коридора папин голос, — тут они и лежат.
— Ну, здравствуйте, товарищи, — в палату входит хорошо знакомый мне человек.
— Здравствуйте, товарищ Вешенский, — автоматически здороваюсь я, несколько удивляя вошедшего.
— Вот как… — тянет он, а затем, согнав Гришку, садится рядом с кроватью.
Это папин друг из ОГПУ, потому что НКВД ещё нет, оно только в следующем году появится, и знак у него на груди почти мною забытый. Он серьёзен и напряжён, потому что принесённые ему новости — из разряда «сильно так себе», если в них верить. А верить его заставляет сама суть мира, насколько я понял данные мне неизвестно кем объяснения. Если постулировать, что я действительно из будущего, то товарища Вешенского остаётся только пожалеть.
Понимая, о чём он хочет спросить, коротко докладываю основные вехи того, что ещё только произойдёт. И то, что сейчас пока не афишируется, и то, что только готовится произойти. Память мне подкидывает даже те факты, которые можно проверить в ближайшее время. Дядя Вася, осознавая это, смурнеет. Он отлично понимает, о чём я говорю.
— С ними-то что? — спрашивает он папу, внимательно разглядывая меня и жмущуюся ко мне дочку.
— Ну, или они из Гражданской, или всё правда, — хмыкает отец. — Рефлексы у него специфические: на небо погладывает, тревожится. Так не играют.
— А тревожится чего? — интересуется дядя Вася вроде бы у папы, но на самом деле у меня.
— Светомаскировки нет, — объясняю я, — и ещё вон там зенитчики были, — показываю пальцем.
Меня бы на его месте такое не убедило, но гэпэушник удовлетворённо кивает. Он достаёт из кармана блокнот, листает его, затем берёт в руку протянутый папой карандаш. Дядя Вася что-то пишет, переворачивает страницу и задумывается. Смотрит на моего отца, немедленно ему кивнувшего, затем вздыхает.
— Побудешь пока Георгием, — сообщает мне. — А то двух Гриш Нефёдовых бюрократия не потянет. Девочку запишем как Нефёдову, а вот легенда…
— В Гражданскую неразбериха была, — задумчиво сообщает ему папа. — Может, украденный ребёнок… Он же на Гришку как две капли похож будет, когда откормим.
— То есть близнеца. Пишем шестнадцать лет и отставание в физическом развитии, — предлагает дядя Вася. — Тогда пойдёт с Гришкой в один класс, если экзамены сдаст… Парень, ты экзамены сдашь?
— Хоть выпускные, — вздыхаю я.
— Выпускные пока не надо, — качает он головой. — Пойдёшь с Гришкой, там ты всех знаешь… Ну, когда медицина даст добро.
Дальше начинается допрос меня папой на тему того, когда медицина может дать добро. На самом деле кости у меня не настолько ломкие, ну а что ходить тяжело, так только это. Да ещё Алёнку надо учить ходить, а то ноги ей вернули, но голова об этом пока не знает. В результате долгого спора останавливаемся на месяце. Значит, нам месяц в больнице?
— Вовсе необязательно, — хмыкает отец. — Обслуживаться вы можете и сами, кормиться тоже, так что и дома нормально.
— Так даже лучше, — замечает дядя Вася. — Меньше вопросов и разговоров. А я пока постараюсь выйти на Самого, ибо книга ваша — настоящая бомба.
Мне кажется, что даже эмоции прорываются — я маму увижу! Маму! Я думал поискать Алёнкиных родных, но она их просто не помнит, поэтому их здесь может и не быть, да и прикипела она ко мне намертво, так что пока запасаемся терпением.
— Вы сегодня и, наверное, завтра лежите здесь, — сообщает мне папа, — а потом мы вас заберём домой.
— Кормить нужно пять-шесть раз в день, — сообщаю я, повторив затем услышанное в том будущем, которого лучше бы не было. — На килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов.
— Да, опыт у тебя… — вздыхает отец. — Ну, тебе виднее, поэтому поступим, как говоришь. А там посмотрим…
— Папа, а что это значит? — спрашивает меня Алёнка.
И вот тут я задумываюсь, как ей-то это объяснить, но папа не теряется, с юмором рассказывая малышке, что у неё теперь дедушка с бабушкой будут. Эту информацию дочка принимает с радостью, это по ней уже вполне заметно. Она оттаивает быстрее, как и положено малышам, что меня, конечно, радует.
Можно сказать, я подобного ожидал, ведь я знаю маму… Но пока папа прощается, желает добрых снов и уходит. Я укачиваю Алёнку, привычно рассказывая ленинградскую сказку о том, что все фашисты однажды умрут и снова будет много хлеба и масла. В Германии скоро, по-моему, выборы… не помню точно, когда бесноватый к власти пришёл. У нас сейчас есть хлеб, а масло нам пока нельзя, но впереди у всей страны очень непростые годы, и я знаю это.