— Папа, а они всё исправят, да? — интересуется Алёнка.
— Да, маленькая, исправят, — уверенно отвечаю я ей, искренне надеясь на это.
— Тогда хорошо… — произносит доченька.
Малышка моя готовится засыпать, когда дверь палаты внезапно резко раскрывается, а я не могу сдержать слёз. Будто прорываясь сквозь отрезавшую эмоции стену, слёзы текут из моих глаз, — ведь на пороге стоит мама. Несколько долгих мгновений она вглядывается в моё лицо, а потом срывается с места.
— Гриша, сынок! — обнимает нас обоих мама. — Родной мой…
— Мама, — шепчу я. — Ты жива, мама!
Она обнимает и меня, и что-то пискнувшую Алёнку, буквально прижимая к себе, сердцем своим материнским почувствовав сына. Я замечаю медсестру, стоящую у дверей, но она молчит, а я обнимаю однажды уже потерянную маму. Сейчас я благодарен неведомым силам за то, что могу её ещё раз обнять. Она совсем не выглядит высохшим скелетом, так знакомо мне улыбаясь и плача. Алёнка смотрит на неё так, что выдержать это невозможно.
— Отец рассказал, — говорит она мне. — Но я не могу ждать до утра, сыночек, мне очень важно тебя увидеть.
— У нас ещё восемь лет, мама, — отвечаю я ей. — А потом…
— Не будет никакого «потом», — качает она головой. — Василий в Москву поехал, с охраной, так что мы этого ужаса не допустим.
— Это если поверят… — вздыхаю я, чувствуя, как истончается подушка под маминым теплом.
— Поверят, сынок, поверят, — уверенно говорит она.
Мама говорит, что останется с нами, и у меня не хватает силы духа что-то сказать по этому поводу. Я будто действительно стал совсем мальчишкой, для которого мама всегда была очень важным человеком. Она меня упрашивает, чтобы я не беспокоился, потому что завтра выходной, а она посидит с нами, будет отгонять кошмары… Знает, она всё-всё знает, моя любимая мамочка.
— Засыпайте, дети, — мягко говорит она и начинает петь.
Та самая колыбельная, забытая уже по прошествии лет, заставляет меня привычно закрыть глаза. Я знаю, у Алёнки кошмаров не будет, пока она со мной, а вот у меня… Со мной не всё так просто, поэтому я только надеюсь на то, что дам и маме отдохнуть, но мои надежды тщетны — навалившийся на меня сон приносит и картины памяти.
И снова я, впрягшись в волокуши, иду по снегу к пациенту, чтобы доставить его или её в больницу. Снова пестреют надписи на проспекте, хотя я знаю уже, где более опасно, а где менее, поэтому жмусь к домам, что тоже рискованно. И снова раненым зверем воет сирена воздушной тревоги, а я командую медсёстрами. Нужно убирать малышей в бомбоубежище, поскорее, и я несу на руках тех, кто не может двигаться самостоятельно.
И, как тогда, под снарядами и бомбами, мы собираем травы, чтобы помочь детям с витаминами, а разрывы всё ближе. И Лариска, как живая, встаёт перед глазами, и Катька, а я умоляю сестёр уходить, потому что здесь очень опасно; они же просто становятся рядом и помогают мне. Вот я уговариваю очередного малыша поесть отвратительный на вкус соевый творог — и внезапно просыпаюсь в маминых руках.
— Этого не будет, сыночка, не будет, — говорит она мне, гладя по голове, а я прихожу в себя, сразу же проверив Алёнку.
— Я и не знал, мама, о том, что молоко бывает таким разным, — ещё не придя в себя ото сна, рассказываю маме, как мы кормили малышей, а мама всхлипывает вместе со мной.
— Всё будет хорошо, сынок, спи, — гладит она меня, и в этот раз я засыпаю без снов.
Мне действительно хочется верить, а ещё немного интересно: как будут приглашать в эту самую школу, потому что я вряд ли соглашусь. Правда, насколько я понимаю, меня и не спросят. Или всё-таки спросят? Это очень сложный, по-моему, вопрос, поэтому я решаю пока не думать над ним, а просто спать.
Утро начинается как-то вдруг, без воздушной тревоги, но голосом Ленинградского радио, ещё не знающего нашей поэтессы, без которой не уверен, выжили бы мы или нет. Я слушаю такие родные позывные, глядя в потолок. Мама спит на кровати рядом с нашей — наверное, медсёстры уложили её — а я просто не шевелюсь. Открывшая глаза Алёнка получает кусочек заначенного мной с вечера хлеба и молча ест, а я жду завтрака, собрав всю свою волю в кулак. У меня есть ещё кусочек, но он тоже дочке, потому что она маленькая совсем.
— Проснулись? — интересуется вошедшая в палату медсестра. — Сейчас завтрак принесу.
Алёнка, услышав о завтраке, начинает беспокоиться, тихо поскуливая, но я её успокаиваю, прижав к себе и уговаривая чуть-чуть потерпеть, как и каждое утро. Здесь нет голода, но в нас двоих он живёт. Наши души грызёт страшный зверь блокады, будто мы всё ещё в огненном кольце. И я понимаю — всё будет непросто, но надо мной появляется озабоченное мамино лицо.