— Папа, а почему я за ночь потолстела? — интересуется дочка. — И кушать не так сильно хочется.
— Понимаешь, доченька, — вздыхаю я, — если верить календарю и тому, как мы выглядим, прошёл месяц. Только мы его не помним, правильно?
— Месяц? — удивляется ребёнок, что и является ответом на мой вопрос. — Но…
— Лучше никому не знать, что мы этого не помним, — сообщаю я ей. — Пусть это будет нашей тайной.
— Тайной? — задумывается ребёнок, а потом кивает. — Ладно, папочка!
Тут появляется улыбчивый отец, сразу интересуясь, готовы ли мы к выписке. Я уверенно киваю, но меня беспокоит отсутствие одежды. Нашу-то нам, что совершенно логично, не отдали, но должна же она быть? В смысле, во что-то же нас оденут? Со мной всё понятно — у Сашки ещё одежда осталась, по идее, ну Алёнке можно купить. Подождём — увидим, во что нас обрядят.
— Одежду для вас едва нашли, — улыбается папа. — Давайте одевайтесь, и встаём, топаем домой, там вас заждались.
— Ура! — старательно раздвигаю я губы в улыбке.
Вот что-то не нравится мне в том, как отец смотрит, да и как говорит. Ощущение такое, будто подменили его — какое-то предвкушающее выражение проскальзывает в глазах, злое, недоброе. Мне это очень не нравится, но, тем не менее, я помогаю Алёнке одеться, затем занимаюсь собой. Дочка моя внимательно смотрит на моего папу и дёргает меня за рукав, отчего я наклоняюсь к ней.
— Дядя злой, — шепчет она мне на ухо. — Как шпион.
— Спасибо, малышка, — благодарю я её, погладив по голове.
Значит, Алёнка тоже что-то заподозрила. Это не очень хорошо, в частности потому, что дети чувствуют эмоции взрослых. Значит, не показалось мне, и это очень-очень грустно. Одно из трёх — либо нас не приняли, либо что-то произошло за этот месяц, либо это не мой отец. Тогда в конечной точке маршрута может ждать что угодно: от чёрного воронка до мясника. То есть, можно сказать, мы в смертельной опасности.
Вопрос, что при этом возможно сделать? Мне здесь лет двенадцать-тринадцать, Алёнке шесть. Что могут сделать находящиеся в опасности двое детей? Предположим, мы сейчас в тылу врага… Тогда милиция не вариант, тогда что угодно не вариант. Скомандовать Алёнке бежать, а самому держать врага до конца? Поймают доченьку, поймают и чего-нибудь нехорошее сотворят, а то я не знаю. Значит, пока не подаём виду, а при первой возможности бежим.
Думаю, план рабочий. Важнее всего мне Алёнкина безопасность, ради неё я готов на всё, даже если мне придётся бить на поражение. Хотя как врачу бить на поражение…
Мотив-то понятен: мы с Алёнкой свидетели ошибок. Ошибок первых месяцев войны, защиты города Ленина; мы знаем, потому как сами видели, что наша армия вовсе не такая могучая, и, хотя победа всё равно будет за нами, заткнуть нам рот кажется вполне логичным. Можно напугать, но, скорее всего, светит нам с Алёнкой подвал и расстрел. Могут ли гэпэушники убить ребёнка? Я не хочу знать ответ на этот вопрос.
Открыв глаза, я вглядываюсь в календарь, облегчённо вздыхая — всё правильно, никакого месяца не прошло. Значит, приснилось? Могло ли такое присниться? Да легко, учитывая все потрясения и все мои знания об НКВД. То, что их ещё нет, ничего не значит, ведь не в чистом же поле наркомат вырос, поэтому у меня нет иллюзий по поводу органов госбезопасности. Возможно, оттого и сон.
Алёнка просыпается нормально, то есть смотрит жалобно и успокаивается от кусочка хлеба. Внешний вид у нас такой, что слабонервным лучше не показывать. Нас кормят, нами занимаются, но я всё раздумываю… А вдруг тот сон — это предупреждение? И опять слышится мне голос нашей поэтессы, дающий уверенность. Но вот вероятность предупреждения я бы не исключал.
Попробуем поставить себя на место родных. Появляется мальчик — откуда ни возьмись, кстати. Похожий на сына при этом… При этом сильно истощённый, с девочкой, называющей его папой, в медицине разбирается и рассказывает страшные вещи. Как должен поступить чекист, поверивший этому мальчишке? Понятно как. А вот родители — отец, мать — они как? Не знаю…
Во мне живёт блокада. Город в огненном кольце был совсем другим, и я всё ещё там. Для меня ничего не кончилось, потому и мыслю я теми самыми категориями. Но сейчас-то ничего этого нет, поверить в такое трудно, а ведь я очень информированный для этого времени. Я знаю многие вещи, которые сейчас секретны, потому что для меня это хоть и недавняя, но история. Как бы я поступил на месте товарища… ну, скажем, Молотова?
Не знаю, честно говоря. Даже несмотря на то, что мир этот «ненастоящий», не верю я в сказки. Давно уже не верю, с тех пор как… Ладно, забыли. Пока что мне нужно восстанавливаться, учить Алёнку пользоваться ногами и внимательно смотреть по сторонам. Кстати, а что у нас со сторонами? По дате если судить, Гришка в школе ещё, последние дни у него, Сашка скоро приедет в отпуск, значит, пока всё в порядке.