Вот только сон не даёт мне покоя, он будто намекает, что я слишком расслабился от встречи с родными людьми, которых потерял совсем недавно. Родной ли я для них? Одно дело — мама захотела узнать, почувствует ли она что-нибудь, совсем другое — каждый день меня видеть. Значит, так… Пока не напрягаюсь, хоть и трудно держать себя под контролем — я опять ребёнок, причём подросток, то есть характер у меня взрывной, а не спокойный, как прежде. Это надо учитывать, ведь я не один — у меня Алёнка.
Но проходит воскресный день, как-то сам собой, хотя доченька ощущает моё напряжение. Я вижу, что она чувствует, но молчит. Первую неделю нас не трогают — кормят часто, витамины дают опять же, Гришка приходит, мама, ну а папа всё время здесь, и как я ни приглядываюсь, ничего выходящего за рамки обычного не вижу. Хотя… тут вопрос — обычного для мирного времени или для войны?
— Папа, а тётенька как-то странно смотрит на меня, — сообщила мне Алёнка, когда мама ушла домой в очередной раз.
— А как странно? — интересуюсь я у неё, потому что ничего не заметил.
— Как будто ей меня жалко, — отвечает мне дочка.
— Ну, наверное, ей тебя жалко, вон ты какая худая! — глажу я её по голове.
Доченька задумывается, задумываюсь и я. Неужели это и есть оно самое? То, о чём был сон? Нужно присмотреться и к маме, и к папе. К Гришке присматриваться бессмысленно, ему точно ничего не скажут. В принципе, дядя Вася мог подать весточку из Москвы, поэтому и изменилось отношение, что Алёнка очень хорошо почувствовала. Тогда может существовать указание — откормить до определённого состояния, чтобы затем… Но тогда это не пуля, это дальний Север. Вот если в расстрел детей мне не верится, то отправить под благовидным предлогом, например, защиты от шпионов, куда подальше — вполне.
В следующий приход мамы я наблюдаю за ней внимательнее, но всё равно не чувствую расхождений с тем поведением, которое помню. А должен бы чувствовать, потому что тогда была война и мы все умирали от голода. Этот факт проникает в мой мозг ледовой иглой как-то вдруг, мгновенно, отчего я не могу удержать вопрос в себе.
— Что происходит, мама? — интересуюсь я, внимательно за ней наблюдая.
— Всё в порядке, сынок, — а голос звучит напряжённо, да и глаза дёрнулись. — Просто устала на работе.
Мама мне соврала. Я видел своими глазами — она соврала мне, а ещё в её глазах промелькнула злость. Возможно ли, что она готовится… Такого не может быть! Ведь это мама! Мама! Неужели…
— Скоро вас выпишут, — наконец говорит она. — С вами будут разговаривать очень важные люди.
И вроде бы всё правильно, вот только выписывать для этого необязательно. Ну и голос у мамы ровный, спокойный. Прошло всего полторы недели, какое выпишут? Что-то тут совсем не так, просто совершенно. Может быть, стоило остаться в будущем, чтобы не ждать предательства от родных людей? Почему я, в принципе, ожидаю подобного? Наверное, потому что знаю, что это возможно. Сколько историй я слышал…
— Разговаривать или допрашивать? — уточняю я и, увидев выражение ее глаз, роняю. — Ясно.
— У нас нет другого выхода! — зло восклицает мама, но я лишь поворачиваюсь спиной, обнимая всхлипнувшую Алёнку.
Мама избегает меня по имени называть, я отлично понимаю, что это значит. Профессор на кафедре объяснял нам принципы различения правды и лжи. Не верит мама, что я её сын, и, решая между нами с Алёнкой и своей семьёй, даже не делает попытки предпочесть нас. Странно, что она выбирает, по идее, не должны были ещё ставить пред выбором… Нелогично, совсем нелогично. Что-то тут совсем не так.
Я закрываю глаза, погружаясь в свои мысли, но слышу всё происходящее и в палате, и в коридоре. Шаги. Уверенные шаги нескольких человек, приближающиеся к палате. Я понимаю — это за нами. И внутри меня от этого осознания поднимается волной отрицание, я не хочу, просто не желаю этого. Мне кажется, я слышу эхо взрыва, что-то шипит, и вдруг становится очень холодно.
Я плыву в холоде, как будто решил искупаться в осенней Неве. Я плыву, вокруг всё чёрное, почти что небывалое, только сверху на мне лежит Алёнка и горько плачет. Предательство всегда тяжело для осознания, даже когда всё-всё понимаешь, — оно очень тяжело. Смогу ли я поверить родным после такого? Но словно в ответ на мои мысли внезапно появляется ощущение тепла, и я вдруг понимаю, где нахожусь.