— Думаю, поверят, — покачивает он головой. — Ты же не домой прятаться побежал, а к нам пришёл. Одежда на тебе такая, что уже вопросы вызывает — не могут материал куртки определить, книгу ты привёз не просто так, ну и доктор нас обманывать не будет. Так что поверят.
Тут открывается дверь, и в кабинет, где мы лежим на диване, входит товарищ Лагунов. Он хмур, но сосредоточен. Лейтенант госбезопасности протягивает ему бумаги, на что тот только кивает. Вчитавшись в написанное, заместитель начальника управления НКВД вздыхает.
— Сами ходить не могут? — интересуется он.
— Я могу, Николай Михайлович, — отвечаю ему. — А Алёнка пока нет, у неё ноги только здесь появились, она ещё не умеет ими пользоваться.
— Хорошо, — кивает он, — тогда идёмте. Пойдёшь ко мне на руки? — спрашивает он мою дочь.
— Если только папу не отнимут, — ставит она условие.
— Не отнимут твоего папу, — тяжело вздыхает товарищ, насколько я помню, майор, хотя сейчас он в гражданском. — Пойдём, ребята.
Я встаю с большим трудом, но снова вспоминаю наше ленинградское «надо». Надо встать, надо умыться, надо причесаться, надо работать. И они видят, как упрямо я встаю, Алёнка же только смотрит на меня, оказавшись на руках постороннего дяди. И тот медленно идёт вперёд, как будто знает, что мне тяжело. Но я еду следом, даже зная куда.
Большая двустворчатая дверь, такой же кабинет и хорошо всем известный в Ленинграде товарищ за столом. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них понимание. Как будто время замирает, и…
— Их множество — друзей моих, друзей родного Ленинграда. О, мы задохлись бы без них в мучительном кольце блокады
4
, — произношу я, пытаясь подражать эмоциям в голосе нашей «ленинградской мадонны»
5
, но у меня не получается, конечно.
Впрочем, я вижу, как вздрагивает Гоглидзе, и снова читаю стихи — все, что помню. Яростные, злые, зовущие на бой. Я повторяю эти строки, и кажется мне, что вот прямо сейчас завоет тревога и побежит, поскачет метроном, говоря ленинградцам об очередной угрозе, но сейчас просто тихо. Мёртвая тишина застыла в кабинете начальника управления НКВД.
— Папа, папочка… — тянется ко мне Алёнка, и именно её голос разбивает тишину.
Я обнимаю мою маленькую, а она просто закрывает глаза, чтобы не видеть упитанных сытых людей. Дрожащей рукой я достаю спрятанный даже от самого себя хлеб, чтобы отдать его доченьке, сразу же двумя руками вцепившейся в этот маленький кусочек.
— А ты, папочка? — спрашивает она меня.
— У меня ещё есть, — отвечаю я ей. Обманываю, конечно, и она это понимает, но просто не в силах отказаться, ребёнок же.
— Да, такое не придумаешь, — кивает начальник. — Да и книга… Усадите детей, не видите, что ли? Трудно им… Значит, парень — врач?
— Да, — киваю я и, напрягшись, начинаю перечислять всех, кого помню на нашей станции, с моими комментариями. Кто погиб, кто от голода умер. — А других я не помню, товарищ…
— Да, и это проверим, — негромко произносит он, кивнув кому-то. — Пригласите!
В кабинет входит… Я ожидаю, конечно, его увидеть, а вот он меня — совсем нет. Повернувшись, я смотрю на него, немного изменившегося с прошлого раза. Интересно, он помнит меня или перемотка всё уничтожила. Я смотрю на него, а он на меня, с каждой минутой удивляясь всё больше.
— Здравствуй, папа, — произношу наконец.
— А этот дядя хороший, — сообщает мне Алёнка, удобно устроившись в моих руках.
— Не знал бы, какой сейчас год… — медленно произносит отец, — сказал бы, что это Гришка, голодавший месяца три. Скелет же почти!
— Таким образом, опознание произошло, — удовлетворённо замечает Николай Михайлович. — Присаживайтесь, товарищ Нефёдов.
Папа меня опознал, при этом я уже в НКВД, и ничего плохого они, судя по всему, не думают. Интересно, что с нами будет дальше?
1. Рабоче-Крестьянская Красная милиция.
2. Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начальник Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
3. Николай Михайлович Лагунов, заместитель начальника Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
4. О. Берггольц «Ленинградская поэма».
5. Так называли Ольгу Берггольц.
Ленинград: Дорога домой
Логично, что нас кладут во внутреннюю больницу, находящуюся здесь же, в здании. Во-первых, секретность, во-вторых, нечего людям видеть тот ужас, в который мы превратились. Для людей конца тридцатых советские дети в таком виде — это ужас, я помню, особенно в Ленинграде. Папа известие воспринимает, на мой взгляд, спокойно.