Мы действительно активнее идём на поправку, но я понимаю, что до полного входа в строй мне полгода минимум понадобится, и дело тут не только в голоде. Я привык к тревогам, метроному и сортировке. Я привык к тому, что нужно жить, отказывая себе во всём, потому что я нужен детям. И снова перейти на мирные рельсы будет ох как трудно. Но в этот раз хотя бы страна за меня… Ещё, правда, неизвестно, что там будет, но я ощущаю себя в безопасности, и это мне нравится.
Кажется — теперь всё будет хорошо, потому что ничего плохого произойти просто не может. Ведь сам Берия сказал, что ждёт в Москве, а это значит — можно успокоиться и больше не думать о падающих бомбах, голодных детских глазах и маленьком кусочке хлеба… Сто двадцать пять блокадных граммов… Сейчас я задумываюсь и не понимаю — как мы выжили? Как сумели? И ведь сумели же…
Проходит день, затем ещё один, и дверь снова открывается, опять после завтрака, что характерно. Я уже и товарища Сталина ожидаю увидеть, но в палату входит гораздо более важный человек. Важнее и товарища Сталина, и товарища Ленина. В палату входит мама. Я подсознательно опасаюсь того, что она… неправильная, но Алёнка поднимает голову, вглядывается в гостью и произносит:
— Папочка, а эта тётенька не такая, как те, — затем задумывается и заключает, — она добрая. Кто это?
— Бабушка это, — отвечаю я, потому что отсутствие эмоций не означает отсутствия чувства юмора.
— И дочь уже заимел, — комментирует мама. — Ну, пойдёшь к бабушке на руки? — интересуется она у Алёнки.
— Пойду, — сообщает доченька. — Только чур у папы не отнимать!
— Никто тебя у папы не отнимет, — хмыкает мама, улыбаясь очень знакомой, просто родной улыбкой. — Гриша, — обращается она ко мне. — Одевайся давай. Сейчас Сашка с отцом подойдут, и домой отправимся.
— А Гриша? — удивляюсь я.
— Гриша — это ты, сын, — терпеливо объясняет мне мама. — Гриша Нефёдов всегда один, как и Саша, как и… М-да. Одевайся скоренько.
Ну раз мама говорит одеваться, определённо она знает лучше. Я натягиваю штаны и рубаху, а она осторожно одевает Алёнку, совершенно не желая выпускать ту из рук, и я вижу — доченька не пугается, значит, пора злых и недобрых вестей прошла. Значит, можно довериться… Наверное.
— Ну, брат, у тебя и вид, — слышу я Сашкин голос.
Повернувшись, я просто бросаюсь к нему, чтобы обнять однажды потерянного родного человека. Он спокойно обнимает меня, прижимая к себе, но смотрит с недоумением.
— В его том мире мы все погибли, — объясняет мама, и брат только вздыхает. — Все подробности дома. Хватит, нагулялись по мирам!
— Ну ма-ам, — так знакомо тянет Сашка, что мне хочется расплакаться, но я не могу.
— Где там отец? — интересуется мама, и будто в ответ в палату заходит папа. — Так, подержи внучку, — и передаёт ему ничуть не возражающую Алёнку.
Я совершенно ничего не понимаю, а мама смотрит по сторонам, словно что-то прикидывая, затем встаёт напротив стены, шевеля губами. Она будто молится или же что-то припоминает, помогая себе вербально, — так бывает, кстати, и довольно часто — после неожиданно трижды звонко хлопает в ладоши.
— Да откроется Путь! — звенит в тишине палаты её голос.
В сплошной, я точно знаю, в сплошной стене вдруг появляется дверь, затем медленно открывшаяся. Я ожидаю увидеть внутренний дворик УНКВД, ну, может, ленинградскую улицу, но представшее за дверью заставляет меня замереть, потому что такого, по моему мнению, просто не может быть — но оно есть. Мне остаётся только сделать шаг.
Княгиня
Широкая дорога, покрытая чем-то чёрным, отчего совершенно теряется в ночи. Вокруг — звёзды, просто со всех сторон. Слева, справа и, насколько я вижу, даже внизу. Были бы эмоции, скорее всего, рот бы просто не закрывался, а так да, удивляет, конечно. Особенно учитывая невозможность происходящего.
— Хороший сон на этот раз, — вздыхаю я, — так бы и не просыпался.
— Ты воспринимаешь вероятности как сны, — совершенно непонятно говорит мама. — Значит, будем тебя этому учить, а сначала дойдём до дома и разберёмся, кто это там такой хитрый, что кровь Кощееву изгнать сумел.
— Милая, сын не понимает ничего, — замечает папа, заглядывая мне в лицо. — Да и воплощение у него сильно так себе было.