Мама, пока идём, расспрашивает Ягу, я слышу их голоса, но вот суть расспросов от меня ускользает — какие-то немцы, Посольский Приказ, наведение порядка, новые правила, экзамены для всех без исключения, да ещё и с подтверждением квалификации, что для меня норма, а маму удивляет, и сильно. Она расспрашивает о каких-то заговорщиках, Яга же отвечает, мол, на кол их, значит, всех. В этот момент мы заходим в ещё одну комнату, где меня укладывают на мягкий диван, а рядом и сразу же запищавшую Алёнку. Издали доносится трубный рёв какого-то зверя, и вообще ощущение как во сне.
— Лекари сейчас прибудут, княгиня, — сообщает Яга.
— А отчего нет флёра страха? — интересуется мама.
— Милалика берёзовую кашу отменила, — объясняет её собеседница. — И запретила даже дома, так что не советую.
— Неужели порядок в царстве навели? — папа явно поражён этими новостями.
Сашка, я вижу, понимает, о чём речь, а вот я совсем нет. Именно поэтому надо будет вдумчиво со всем разбираться. А пока залезаю в карман и достаю оттуда кусочек ленинградского хлеба, припрятанный до поры.
Рёв всё приближается, даря мне странные ассоциации с сиреной. Но никто не нервничает, значит, всё в порядке. Спустя несколько мгновений после того, как затихает этот странный тревожный звук, дверь распахивается. Буквально вбежавшие в комнату двое довольно молодых людей замирают у входа, неотрывно глядя на нас с Алёнкой. Точнее на то, как я кормлю кусочком хлеба дочку.
— Серёжа, стоп! — командует женщина в какой-то странной одежде, на комбинезон похожей. — Не пугаем… лагерь или блокада? — с ходу спрашивает она меня.
— Блокада, — отвечаю я ей, осознавая, что она понимает, о чём говорит. — Алиментарная дистрофия второй степени, цинга, авитаминоз. У дочки ещё и ноги только здесь появились. Травматическая ампутация.
— Врач, — констатирует мужчина, названный Серёжей. — Тогда попроще. Добрый день, коллега, мы попробуем вам помочь.
— И эмоции, видишь? — обращает его внимание женщина. — Значит, сорок второй-сорок третий. Давай набор!
Они медленно подходят к нам, разворачивая саквояж с медикаментами, насколько я понимаю. Сергей достаёт пластину, на вид каменную, но тонкую, а его коллега вынимает из саквояжа маленький кусочек хлеба — порцию — и засовывает мне в рот так, что я и сказать ничего не успеваю.
— Меня Варя зовут, — представляется она. — Знаю я вас, блокадников, — всё ребёнку, а о себе забываете. Мы скорачи местные.
— Скорачи? — удивляюсь я, отправляя хлеб за щёку. — А! — до меня доходит. — Скорая помощь! Тогда точно коллеги, я, пока станцию не разбомбили, на второй Ленинградской работал.
— Ого… — произносит Варя. — Не просто коллега, а герой настоящий.
— Почему герой? — удивляется мама.
— Под бомбами, под обстрелами они спасали людей, впрягались в волокуши и, когда люди падали от усталости, помогали им, — как-то очень торжественно говорит женщина, а потом цитирует по памяти: «Но знай, внимающий этим камням, никто не забыт и ничто не забыто».
— Яга, кто это? — спрашивает на этот раз папа.
— Лекари наши, — отвечает ему Яга. — Скорая колдолекарская помощь. Кудесники просто.
— Что там, Серёжа? — интересуется Варя.
— Всё, как Гаршин писал, органы уменьшены. Будем госпитализировать, — уверенно отвечает он, а я киваю. Дома не лечится такое. — Не волнуйтесь, дня через два дома будете.
— Мне многое нужно узнать, — произносит мама, — очень многое. Ты за них ручаешься, Яга?
В комнату влетают носилки вполне привычного вида, а затем миг — и мы с Алёнкой оказываемся на них. Я понимаю: раз здесь скоропомощники, понимающие, что такое блокада, то больница сама собой разумеется, а вот мама пытается докторов остановить. Но Сергей спокойно объясняет ей, что нужно победить авитаминоз, цингу и истощение. Дома этого не сделаешь, а переезжать всей больницей к ней домой — бессмысленно. И мама вынуждена согласиться.
— Можете спросить царевну, если что-то непонятно, — заканчивает коллега объяснения. — Закон нарушать никто не позволит даже царице, не то что княгине.
Несколько жестковато звучит, по-моему, но маму эта отповедь успокаивает, а мы с молчаливой Алёнкой куда-то летим. Проносятся ступеньки, мы вылетаем во двор, после чего передо мной предстаёт действительно карета — белого цвета с красной полосой и надписью. Несмотря на то, что такая раскраска мне не знакома — у нас машины были белыми, но красные кресты всё объясняют. Получается, санитарная карета, только без лошадей.
Странно, что Сашка и папа промолчали, когда нас забирали, но, видимо, они просто шокированы, как я был в тех самых девяностых — слишком много изменений по сравнению с тем, что они помнят. В карете внезапно оказываются и доктора, после чего она начинает движение. Варя, ласково улыбаясь, поглаживает жмущуюся ко мне Алёнку, а Сергей делает какой-то жест, и вдруг в тишине звучит… В едущей карете звучит метроном, будто говоря нам: «Всё спокойно, мы живы». От этого знакомого звука я расслабляюсь. Доктора действительно знают, что такое — блокада. Интересно откуда?