— Мы сейчас доедем до больницы, — сообщает мне Варя. — Там отвары и специальное питание помогут победить авитаминоз, и вес вы примерно за сутки наберёте.
— Сказки-то не рассказывайте, коллеги, — прошу я их.
— Ты уже в сказке, коллега, — отзывается Сергей. — Поэтому со сказочной помощью за сутки физические проблемы устраним, но потом ещё сутки займёт отвыкание от самой блокады. Ну и начнём реабилитацию, а дальше вы сами. Согласен?
— Папа согласен, — отвечает ему Алёнка. — Он просто не понял, что мы в сказке оказались.
— А ты уже всё поняла? — улыбается ей Варя.
Странно называть по имени людей, что минимум вдвое старше моего нынешнего тела, но я слышал, здесь все на «ты», а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Если что, я думаю, мне скажут, а пока и так нормально всё. Интересно, как это нас за сутки откормят…
— Конечно, — важно кивает доченька. — Вон же печка едет, — и показывает за окно.
Я приподнимаюсь и вижу — действительно, мимо кареты на неплохой такой скорости пылит обычная русская печь, на которой сидит несколько человек, о чём-то переговариваясь. Так как её видит и Алёнка, то, получается, это не галлюцинация, а реальность. Но подобная реальность может быть действительно только в сказке… Что и требовалось доказать, так сказать, как говорил наш математик в школе.
Карета останавливается минут через двадцать, по внутренним моим ощущениям, носилки с нами двумя отправляются восвояси. То есть вылетают из кареты и залетают в какое-то здание.
— Ого! Это откуда они такие красивые? — доносится детский голос.
— Известно откуда, — вздыхает идущий рядом с носилками Сергей. — А ты чего здесь, тебя царевичи не потеряют?
— Потеряют! — задорно отвечает девочка, насколько я слышу, только не вижу её почему-то. — И пусть!
— Хулиганка маленькая, — по-доброму комментирует Варя. — Беги давай, не доводи родителей.
Я слушаю этот разговор, понимая — вокруг мир. Ребёнок радостный, Варя спокойная, но нет ни надрыва, ни затаённой боли. То, чего я не чувствовал ни в тридцать третьем, ни в тридцать девятом. Там я вроде и был дома, в родном Ленинграде, а вроде и нет. А вот сейчас у меня ощущение, будто из дальних странствий вернулся.
Мама?
Весь остаток дня проходит… Конвейер напоминает. Сначала дают большую чашку с густым отваром, похожим на чай, затем сразу кормят, ждут полчаса, и опять по новой. При этом кормление ощущается как ускоренная перемотка того, что должно быть в больнице: сначала супы, потом каши, а следом и более плотная пища, пока к вечеру, наконец, не выдают торт. Настоящий торт, полный сладости, крема, шоколада даже…
Мы едим его самостоятельно уже, перемазываясь в креме, а напротив нас стоит Варя и улыбается. И мы… Вот тут до меня доходит — куда-то враз девается эта укрывшая эмоции подушка, будто и не было её. Глядя на довольную Алёнкину улыбку, я чувствую радость, настоящую радость. Будто все чувства прорастают сквозь камень блокады, чуть не утопляя меня в позабытых уже эмоциях.
— И эмоции у них появились, — делится с мужем коллега. — И вес на нижнюю границу вышел, уже не скелеты.
— Отлично, — деловито кивает Сергей. — Значит, завтра учим ходить, жить в мире и не бояться голода, хотя это с ними навсегда.
— Как и с лагерниками, — вздыхает Варя.
— А что это за лагерники? — интересуюсь я, потому что слышал только краем уха, но ничего не понял.
— Ну слушай… — отвечает мне враз погрустневший коллега.
И он рассказывает о том, что творили немцы на нашей и не только на нашей земле. Как травили, расстреливали и сжигали людей, как сцеживали кровь из детей, как… Он рассказывает, и я вижу в нём эту память. Память о всех погибших. При этом он рассказывает так, как будто видел сам. А затем говорит и Варя, описывая мне, что чувствует девчонка, очнувшаяся во рву среди голых тел. И я понимаю: они видели это, видели своими глазами, а это значит — всё правда. И «лагерные» мамы, и душегубки на колёсах… При всём этом мы не склонились и смогли после победы не уничтожить немецкий народ. Смог бы я спокойно смотреть на немца после всего? Не знаю…