— Глупый ты ребёнок, — улыбается мне мама. — Как же я внучку не приму?
— Внучку? — переспрашиваю я.
— Ну ты мой сын, — твёрдо говорит она, а затем её голос меняется, становится ласковым, — а Алёнушка внученька, значит.
А потом мама рассказывает мне, что теперь будет. Оказывается, мыслями всякими сделал я своему неокрепшему сердцу очень нехорошо, это я как раз понимаю, как врач. Вылечить-то нас вылечили, но голова в это ещё не поверила, да и остальные органы, потому сердце и взбунтовалось. Но уже всё хорошо, хотя ходить мне надо осторожно, как и Алёнке, и пока лучше не бегать. Это тоже понятно.
Так вот, о том, что будет дальше. Дальше будет у меня школа, а Алёнка дома посидит с бабушкой, если не будет малышке очень страшно со мной расставаться, ну а будет — что-нибудь придумаем. Начальная школа здесь, кстати, есть, но каково там будет доченьке, мы ещё не знаем, потому что блокада из нас никуда не делась. Она живёт где-то в душе, заставляя есть через «не могу», иметь с собой хлеб и бояться потерять карточки, хотя никаких карточек уже нет.
На моё счастье, карточками занималась больница — мы ели там, потому что домой давно уже никто не уходил, но вот именно потерять карточки — это кошмар, от которого может и сердце остановиться. Об этом коллега Сергей предупреждает маму, кстати, как и о том, чтобы в зиму нас не возили.
— Не понял, что значит «не возили»? — удивляюсь я.
— Здесь нет смены времён года, — объясняет мне коллега. — Сказка же. Поэтому здесь всегда лето, но есть места, где всегда зима, осень, весна… В зимний сектор обычно под новый год ездят, чтобы с Дедом Морозом пообщаться да подарки получить.
— А можно я ему спасибо скажу? — интересуется Алёнка. — За папу…
В ответ её молча обнимаю и я, и мама. А перед моими глазами, как живые, встают одутловатые детские лица и малыши, просящие вернуть маму, сестрёнку или просто сухарик. Коллега Варвара о чём-то долго говорит с мамой, объясняя ей… Правда, я не слышу, что именно, но по мимике и жестам, понимаю. Алёнка тихо всхлипывает и смотрит на меня так жалобно.
— Коллега, можно у вас хлеба попросить? — интересуюсь я. — Ребёнку очень надо.
— Тебе тоже надо, — отвечает мне Сергей, протягивая два кусочка привычного, хоть и довоенного хлеба. Мягкого, душистого, без отрубей и опилок.
И вот когда я кормлю Алёнку, мама замирает, расширив глаза. Она смотрит, как уменьшается кусочек хлеба в моих руках, как улыбается доченька, и плачет. Она смотрит на нас двоих, а по лицу её, я замечаю, струятся слёзы.
— Что это, лекарь? — тихо спрашивает она.
— Это блокадники, — отвечает ей коллега. — Герои блокадного Ленинграда.
— Да какие герои… — отмахиваюсь я, продолжая кормить Алёнку.
— Настоящие, товарищ Нефёдов, — твёрдо отвечает мне Сергей. — Ни одной вашей жизни, товарищи, не позабыто. Под непрерывным огнём с неба, с земли и с воды подвиг свой ежедневный вы свершали достойно и просто, и вместе с отчизной своей вы все одержали победу
1
.
— Интонации знакомые, — улыбаюсь я. — Но не помню…
— Это было написано уже после войны, — произносит Варвара. — Ты и не можешь помнить. Но написала именно она, ты правильно понял, коллега.
Ольга Берггольц, наша «ленинградская мадонна», она же переживала блокаду вместе с нами, но находила в себе силы требовать, взывать и даже утешать через репродукторы. Она вещала голосом Ленинградского радио, став символом борьбы, вместе с песнями, с метрономом, со всем, что нас окружало в то время. Я понимаю, для нас уже всё закончено, но я буду помнить. Клянусь, я буду помнить ребят девятой станции, погибших почти в полном составе, Катьку из детской, убитой снарядом, когда она искала травы, чтобы спасти детей, Лариску, умершую от голода на боевом посту, всех моих друзей, учителей, детей и взрослых, не дошедших до последнего дня. Я буду помнить.
И снова мы в карете. На этот раз нас обоих обнимает мама, отчего на душе тепло. Нас, пожалуй, убедили в том, что мы нужны, поэтому теперь мы едем домой, чтобы почувствовать себя в безопасности, насколько это возможно. Я уже понимаю, что ни папа, ни Сашка не были на той войне, не видели её, поэтому просто не будет. Поймём ли мы друг друга?
— Не думай, — советует мне мама. — Всё будет хорошо, они поймут. Трудно не понять, глядя, как ты кормишь малышку.
— Ну, будем надеяться, — киваю я, задумавшись о том, что мне коллеги рассказали.
Врачом здесь можно стать в любом возрасте, если сдашь экзамен. Поговорив с ними, я понял — не сдам. Не потому, что я плохой врач, вовсе нет, а потому, что экзамен составлялся по их познаниям, а медицина со времён войны шагнула далеко вперёд, в том числе и благодаря этой самой войне. Благодаря опыту Ленинграда и, к сожалению, в том числе и благодаря немецким опытам над людьми. Именно поэтому и не сдам. Значит, буду учиться в школе, потом уже и медицине, а там, глядишь, вернусь к работе, хотя, говорят, работы тут почти что и нет, даже одной бригаде скучно. Ну да будет день, будет и пища, а пока… А пока карета останавливается у самого дома.