Подбежавшую ко мне Алёнку я замечаю не сразу, но заметив, с трудом расцепляюсь с Катей, держа её, впрочем, за руку, чтобы она не исчезла. И тут же Алёнка, глядя на нас своими волшебными глазами, спрашивает:
— Папочка, а кто это? — в глазах её такая надежда, что увидевшая это Катя тихо всхлипывает.
— Это Катя, — со всей нежностью, на которую способен, отвечаю я и осекаюсь. А вдруг Катя против будет того, что я сказать хочу?
— Ка-атя… — тянет Алёнка, а затем дёргает нас обоих за одежду.
Я понимаю, что хочет доченька, поэтому присаживаюсь на корточки, но и Катя тоже рядом, также почему-то моментально поняв, что желает Алёнка. Наши глаза сейчас примерно на одном уровне, а я недоумеваю — что задумала доченька?
— А ты будешь мне мамой? — очень серьёзно спрашивает Катю Алёнка, и у меня сердце на миг замирает.
— Я буду тебе мамой, — подтверждает Катенька, лишь на мгновение взглянув мне в глаза, а Алёнка молча бросается к ней, обнимая за шею. Я же заключаю в объятия их обеих.
— Я люблю тебя, Катя, — тихо говорю я ей, бережно прижимая к себе теперь уже точно моих девочек. — Только после смерти понял…
— Как и я, — тихо хихикает она, обнимая млеющую в её руках Алёнку. — Я люблю тебя, Гриша, класса с девятого, по-моему.
И я понимаю, что совершенно, абсолютно счастлив. Мы поднимаемся на ноги, Катя же, едва слышно охнув, берёт на руки тяжёлую для неё Алёнку, двинувшись обратно к стульям. В зале нарастает шум, но к нам никто не подходит. Тут Катя усаживается и, помявшись немного, спрашивает:
— А твои… опекуны возражать не будут? — она действительно боится этого, как будто не знает… А может, и не знает.
— Не будут, Катенька, — качаю я головой. — Они у меня временные, так что здесь я всё ещё сирота. Но даже если бы и не был, всё равно никогда не отнял бы у тебя маму.
Катя улыбается так солнечно-солнечно, прижимаясь ко мне вместе с мгновенно, я же вижу, принявшей её Алёнкой. И так мы сидим, хотя я слышу речь Милалики, какие-то разговоры вокруг, но это мне не важно — мне Катю вернули. Я даже поверить не могу в это чудо.
— Нашли друг друга, — слышу я голос Талиты. — Ну, совет да любовь.
— Спасибо, Талита, — благодарю я, не открывая глаз. — Что теперь будет?
— Не думай о том, Гриша, — просит она меня. — Любовь у вас истинная, как и положено, значит, взрослые всё решат. А хочешь, я с малышкой посижу, а вы потанцуете?
— Разрешишь? — интересуется Катя у Алёнки.
— Да, мамочка, — серьёзно кивает доченька. — Потанцуйте, что мы, зря так долго мучились?
— Танцевать нас учили, — объясняю я своей… любимой.
В этот самый момент поймавшая взгляд Талиты её бабушка трижды хлопает в ладоши, отчего звучит вальс. Тот самый, военный вальс, донесённый до нас чёрным зевом репродуктора. Катенька моя застывает на мгновение, а затем кивает. И нас подхватывает мелодия… Сначала осторожно-медленная, а затем торжествующая, зовущая на бой, она заставляет нас кружиться, и кажется мне, что кружимся только мы.
Будто снова мы в Ленинграде, только нет ни тревоги, ни войны, только молчит метроном, а репродукторы наяривают вальс. Мы сейчас кружимся и не видим совершенно никого вокруг, потому что у нас есть мы. У нас сейчас есть мы — как единое целое, как один организм, и будто нет Кати и Гриши, а только мы. Только вместе, навсегда вместе. И я знаю — нет такой силы, просто не существует в природе, что сможет нас разлучить. И с последними тактами этой мелодии мы шепчем в унисон три самых волшебных слова на свете. Я люблю тебя.
— Мамочка, папочка! — подбегает к нам Алёнка. — Это было так красиво! Просто волшебно!
Она почти плачет от обуявших её эмоций, поэтому мы присаживаемся одновременно, обнимая теперь уже нашу доченьку, и замираем так. А вокруг нас нарастает овация — собравшиеся в зале взрослые и школьники аплодируют, глядя на нас с восхищением. И я осознаю: они понимают, что именно только что произошло. Мне бы ещё это понять, хотя одно ясно абсолютно точно — с Катей нас не разлучить. Никому и никогда.
— И вот тебе ещё истинная пара, Серёжа, — к нам подходит Милалика. — Гриша, представь свою единственную.
— Это Катя, — негромко произношу я, поднимаясь на ноги, чтобы прикрыть собой моих девочек. — Она моя…
— Она твоя, — кивает царевна. — А ты её, и никто вас не разлучит. Поэтому сейчас вы веселитесь, а взрослые люди разбираются с деталями. Это понятно?
— Это понятно, — киваю я, в очередной раз поражаясь пониманию сильных мира сего. — Пойдём? — предлагаю я Кате.
— А дочка? — с ходу интересуется она, и от того, как её назвали, Алёнка буквально расцветает улыбкой.