После института я попала в детскую больницу, но к маме Зое всё равно приходила, потому что она стала мне действительно мамой за эти годы, предложив переехать к ней, и я… Я согласилась. Маленькая комната в коммунальной квартире ничуть не была мала нам обеим, а соседи неожиданно благосклонно меня приняли. Там я хотя бы поплакать могла. Ну, когда сил не хватало, потому что Гришка всё не замечал моих чувств, а так мечталось…
А потом началась война. Будто гром с ясного неба, но мы верили! Я верила, что скоро немца прогонят. С неба падали бомбы, и каждый раз я боялась услышать, что Гриши больше нет. Каждый день я дрожала за него, привозившего в больницу детей. Эти короткие минуты встречи давали мне силы жить дальше. Жить в страхе за него.
А фронт был с каждым днём всё ближе, и таяла с каждым днём надежда на то, что вот сейчас наши соберутся с силами и — «громя огнём, сверкая блеском стали»… Бомбёжки, раненые дети. «Огнестрельный перелом бедра»… Это стало обыденностью, как и бег с малышами в бомбоубежище. Я становилась жёстче, внимательнее, опыт нарабатывался каждый день, и вот, когда враг застыл у самых границ города, пришёл он… Голод пришёл нежданно, также нежданно исчез свет, газ, встал водопровод.
Хлеба стало совсем мало, но нужно было кормить маленьких пациентов, тех, кто только рождался, и тех, кто пытался, изо всех сил пытался выжить… Алиментарная дистрофия… раньше строчка из учебника, теперь она стала «ленинградской болезнью», ежедневной реальностью. Кости, видимые сквозь кожу, холод и голод, отёки, авитаминозы, скорбут, пеллагра, рахит, субпериостальные гематомы, кровоизлияния в мозг, анемии всех мастей… Всё то, что считалось пусть недавней, но историей, вдруг обнаружилось на больничных койках, глядя на меня часто безо всякого выражения.
Но всегда незримо со мной был рядом Гришка. Привозивший, а то и приносивший пациентов на руках, он будто говорил мне: «Держись!». И я держалась. Я держалась изо всех сил, даже когда исчезли эмоции, хотя хотелось выть от боли, глядя на детей, для которых поздно.
Я и представить себе раньше не могла, что молоко бывает сладким, солодовым, восстановленным, соевым… Сёстры и врачи падали с ног от усталости, гибли под снарядами и бомбами, но мы все приносили в больницу немного лебеды, других трав, чтобы спасти, чтобы накормить хоть ещё кого-нибудь. В эти дни больница стала единым организмом. Ежедневные бомбёжки, дети с тяжёлыми обморожениями, и нет воды… С вёдрами ходили по скользким улицам за водой, потому что детям нужна вода, все, кто мог стоять на ногах, несли драгоценную воду. И я ходила, потому что как же иначе?
В голове часто шумело, голод стал постоянным спутником, но я держалась — ведь я врач, я должна. Неулыбчивые, безэмоциональные дети и такие же врачи. Эмоции ушли, пропали, будто и не было их, только некоторые медсёстры ещё могли улыбаться детям, стараясь согреть, помочь… Но мы жили и работали ежечасно. А потом умерла мама Зина. Я сама отвезла её на сборный пункт, уже не имея сил плакать, и осталась в больнице. Мне некуда было уходить, да и незачем.
Мы выезжали под бомбами и снарядами, все — от медсестёр до главврача — на окраины, где стояли деревянные строения, чтобы разломать дом и согреть деток. Нам это специально разрешили, потому что все понимали — это дети. Маленькие героические ленинградцы… Соевое молоко, соевые каши, соевый кефир… Бывало, дети отказывались от еды, бывало, нужно было кормить, вкладывая еду прямо в рот. И я уговаривала, кормила насильно, помогала. А однажды райисполком выделил больнице одну бочку клюквы для киселя. Целую бочку! Кормили детей ещё и другими киселями, из разных трав, доминировала лебеда, а добывали эту траву в пригороде Ленинграда мы сами — врачи и медсёстры. И почти каждый раз рядом был Гришка — помогая, защищая собой от близких разрывов, он спасал меня каждый день, я знаю это. Даже не присутствуя лично, он спасал, потому что согревала меня в эти дни моя любовь.
Я помню тот день, ставший последним. Тогда я отправилась за лебедой с Райкой, медсестрой нашего отделения, думая о том, что сегодня обязательно скажу Гришке, что люблю его, и будь что будет. Только сказать я ничего не успела — вдруг стало очень больно и как-то горячо, будто бы я горела в огне. Что-то взметнулось в небо совсем рядом, а я даже закричать не смогла — просто упала на траву лесной полянки. Но какая лесная полянка в Ленинграде? Какая трава в марте?
В этот миг, не слыша ни передачи, ни привычного метронома, я начала понимать, что…