Кеша поднялся и начал молча одеваться. Леха посмотрел на своего сурового друга и тоже, не говоря ни слова, полез в порты. Какие уж тут разговоры и какое тут купание!
Домой шли порознь. Леха впереди, а Кеша сзади. На портах мыльного короля, как символ бывшей дружбы и взаимного понимания, темнела шикарная заплата.
Сарма
Но, видно, не суждено было на этот раз разрастись ссоре Кеши и Лехи. Судьба, независимо от их воли, снова свела и помирила их.
Только Кеша пришел домой, только полез с расстройства и голодухи в чугунок со щами, за дверью послышался крик:
- Кеша, иди сюда! Кеша!
Кеша вышел на крылечко и увидел Леху.
- Чего разорался? Режут тебя?
- Меня еще не режут, - серьезно сказал Леха. - Иди, тебя дед зовет.
- Тоже дурака нашел. Сам иди!
Но посыльный был проинструктирован и на тот случай, если Кеша начнет волынить и запираться.
- Дед за Акинфия драть не будет, - пояснил Леха, - дед умирает.
- Совсем лежит? - поразился Кеша.
- Нет, он не лежит. Он в могиле будет лежать. Иди скорее.
Кеша, как, наверно, и многие другие люди, боялся умирающих и мертвецов. Но Лехе Кеша отказать не посмел. В самом деле, разве можно оставлять мальчишку одного с умирающим дедом? Да и Казнищева, откровенно говоря, Кеше тоже было жаль. Хоть и жаловался отцу, хоть и ругал за кота Акинфия, но все-таки дед был хороший. Тут уж ничего не скажешь.
Кеша взял Леху за руку и пошел с ним вдоль берега к дому. Байкал сверкал на солнце. Ни шороха, ни всплеска. Но Кеша сразу понял, что все это не к добру. Не зря же попрятались вдруг в скалах юркие крохали, снялись и полетели прочь чайки и прожорливые бакланы. И только орлан-белохвост кружил над Байкалом, поглядывая вниз черным злым глазом.
Скорее всего, после такого затишья подымется шторм, нагрянет с гор дикая, бешеная сарма. Кеша был тут не новичок и поэтому знал наперечет все байкальские ветры: и баргузин, и северный верховник, и задувающий с востока култук, и шелоник, и самый главный ветер - сарму.
Горе рыбаку, если настигнет его в пути эта сарма. Порой даже у берега, на виду у всего поселка, камнем шли на дно бывалые, повидавшие на своем веку всякого лиха мореходы.
Кеша остановился и стал смотреть на Байкал. Где-то там были отец и мать. И чего они, в самом деле, так долго?
- Пойдем! - нетерпеливо потянул Леха Кешу за руку. - Там у меня дед умирает.
Кеша взглянул еще раз на Байкал - оттуда давно бы пора возвратиться рыбакам - и пошел за Лехой к умирающему Казнищеву.
Во дворе Казнищевых Кеша увидел гроб. Когда дома никого не было, Казнищев стаскивал гроб с чердака, сушил его, подкрашивал и вообще благоустраивал как мог. Сначала он поприбивал для прочности железные угольники, потом привинтил на крышке шурупы, потом, подумав, как будут нести гроб на погост, приладил к нему четыре медные ручки с красивыми серьезными львами.
За ночь гроб разбух и налился до половины водой. Краска на нем поморщилась и вздулась мокрыми пустыми пузырями. Но мало этого - в гроб, неизвестно с какой целью, запрыгнула зеленая шустрая лягушка. Не обращая никакого внимания на Кешу и Леху, лягушка плавала по нему туда и сюда, лихо выбрасывая назад тонкие перепончатые лапы.
Еще в сенцах Кеша услышал хриплый, глухой кашель и сообразил, что Казнищев пока жив.
Кеша не без робости толкнул дверь и увидел умирающего. Казнищев сидел возле стола и писал огрызком чернильного карандаша на тетрадочном листе. У ног Казнищева, перевязанный бинтами, лежал кот Акинфий и плавно вертел черным, подпаленным на костре хвостом.
- Здравствуйте, дедушка, - пробормотал Кеша, стараясь не глядеть на кота. - Вы меня звали?
Казнищев послюнил карандаш, округлил какую-то букву и очень тихо и серьезно сказал:
- Вот так-то, брат Кеша, умираю, язви его…
У Кеши даже слезу из глаз вышибло это печальное признание. Сбиваясь и сам толком не понимая, что говорит, Кеша начал успокаивать деда Казнищева.
Но Казнищев уже витал в каких-то иных, недоступных Кеше сферах. Он не дослушал несвязной Кешиной речи, пододвинул на край стола исписанный вкривь и вкось листок и сказал:
- Прочитай, Кешка. Может, ошибку каку? найдешь…
С трепетом взял Кеша в руки листок и начал читать.
«Здесь покоится прах усопшего раба божьего мещанина Казнищева Семена сына Спиридона, умершего на девяносто девятом году жизни. Мир праху твоему, дорогой товарищ Казнищев».