От станции Тайшет до Лены настоящего, постоянного движения еще не было. Ходили туда только товарные поезда и два-три классных вагона. Ни звонков, ни расписаний. Когда повезут, тогда и ладно. Хочешь - садись в вагон, не хочешь - стой просто так на дороге и смотри. Но я все-таки сел. Не возвращаться же домой не солоно хлебавши.
Поезд наш тащился кое-как. То дорогу где-то впереди поправляют и выравнивают, то мост наводят, то еще что-нибудь.
Стояли по два, по три часа подряд. Сначала мы не особенно и горевали. С шумом и гамом выскакивали из душных, пропахших пылью вагонов в тайгу. Болтая ногами, лежали в траве, слушали, как торопливо чивикали вокруг серые кузнечики, как басом гудели над маковками цветов мохнатые шмели. А если случалось поблизости темное, заросшее осокой озеро или юркий, бегущий из-под корня ручей - вообще забывали про все на свете. Хоть три часа пускай стоит поезд, хоть целый день…
Такая беспечная жизнь не довела в конце концов до добра - кончились продукты и мы положили зубы на полку. В нашем поезде не было ни вагона-ресторана, где подают тугие, как ватная подкладка, бифштексы, ни буфета с печеньем и сладким ситро. Питались мы чем придется. То картошки нароешь на чужой грядке, то репу найдешь. Сидишь на земле, подвернув ноги, и грызешь эту теплую горьковатую репку, как заяц или бурундук.
Но все-таки все обошлось благополучно. Поголодали, погоревали, но - выжили.
Вот она, наша река Лена - доехали!
Только поезд остановился, мы повыпрыгивали из вагонов и помчались в порт.
В порту людей - ни проехать, ни пройти. Толкаются, шумят, ругают кого-то на чем свет стоит.
- Что за шум, а драки нет? - спросил я первого встречного-поперечного.
- Все будет, - сказал мне мужчина с жестяным чайником в руке. - Накаркаете на. свою голову!
Сначала я подумал, что у мужчины с чайником не все винтики на месте. Но нет, дело тут оказалось не в винтиках, а совсем в другом.
Лето в этом году в Сибири было очень жаркое и река обмелела. Там, внизу - ничего. Хоть океанский, хоть какой пароход пройдет. Но у нас вверху - просто беда. У берегов, где еще совсем недавно сверкали косяки плотиц, желтели пески с круглыми, наполненными стоячей водой ямками. На перекатах обнажились крутые, зализанные волной камни.
Пароход «Киров», которого ждали с часу на час из Киренска, сел на мель. Корабль кое-как столкнули на быстрину. Но все равно плыть вверх капитан не отважился.
Ну, что ты будешь делать!
И тут мне на пристани один верный человек посоветовал:
- Вещей у вас немного, идите в аэропорт. Воина за рекой. Различаете?
Я послушал этого верного человека и поехал к городской переправе на стареньком, громыхавшем по мостовой, как старая кастрюля, автобусе.
Переправа эта была в самом конце городка. Высокие, заросшие синими чебрецами холмы, и между ними вьется, бежит к самой воде тропка. У берега деревянные мостки с ржавыми кольцами, смоленые дочерна рыбачьи лодки.
Катер, на котором переправляли пассажиров, стоял на той стороне. Ни там, ни тут никаких пассажиров не было. А только сидел на мостках спиной ко мне мальчишка в синей пилотской фуражке с голубым кантом по кругу.
- Здравствуй, мальчик,-сказал я,-Ты в аэропорт?
Мальчик повернул ко мне худенькое веснушчатое лицо, кивнул головой.
- Ага. Вы покричите им. Я им уже кричал.
Я приложил ладонь ко рту и закричал:
- Ого-го-го-го! Пода-а-ай перевоз!
С той стороны ни вздоха, ни всплеска. Только слышалось скучное тихое пиликанье. Кто-то играл на губной гармонике.
Я снова принялся кричать.
На зов этот вышел в конце концов парень в полосатой тельняшке. Посмотрел на нас из-под ладони и снова скрылся в кубрике.
Через минуту послышалось татаканье мотора. Катер отвалил от причала и, разводя волны, пошел в нашу сторону.
Переправившись, мы поблагодарили перевозчика и пошли вдоль берега по теплой пыльной траве.
Было душно, как в старой сибирской бане. Я то и дело останавливался и вытирал платком мокрое лицо.
- Тяжело? - спросил мальчик. Подобрал с земли длинную палку, подержал в руке.-Давайте вместе понесем.
Мы продели палку сквозь ручку чемодана и потащили вместе. «Вот он какой, парнишка!» - подумал я.
- Как зовут тебя, летчик?
Лицо у мальчугана сразу порозовело. Блеклые, как на сорочьем яйце конопатинки, спрятались, будто бы никогда их и не было. Он смущенно посмотрел на меня золотистыми, похожими на два опрокинутых полумесяца глазами и сказал: