А сейчас император желал, чтобы мы совместно с Адамом Сагтынским воспользовались имеющимися у него каналами влияния на политическую обстановку во Франции. Из чего можно было сделать вывод – Николай принял окончательное решение покончить с «королем баррикад» Луи-Филиппом, который превратил страну в клоаку. Сюда сползались русофобы всех мастей – от участников польского мятежа 1831 года до отечественных бунтарей, вольготно чувствовавших себя в парижских отелях. Благо деньги на комфортное проживание поступали и из Британии.
Именно Сагтынский нашел агента, который взял на себя нелегкую работу по продвижению русского влияния во Франции. Им стал Яков Николаевич Толстой, отставной гвардии штабс-капитан, в прошлом – старший адъютант Главного штаба. Действительно, кто бы мог подумать о том, что российским агентом окажется бывший член «Союза благоденствия», который после выступления декабристов на Сенатской площади был привлечен к следствию, но из страха перед наказанием отказался возвращаться на родину из Франции. Обосновавшись в Париже – главном очаге антирусских настроений в Европе, – эмигрант поневоле оказался в весьма стесненных материальных обстоятельствах. Оценив создавшуюся ситуацию, Толстой решил стать, как потом метко выразился Петр Вяземский, «генеральным консулом по русской литературе во Франции». Он вел литературную колонку в одной из парижских газет, переводил на французский язык новые стихотворения и прозу Пушкина, открывал для местного читателя Грибоедова, Крылова, Бестужева-Марлинского.
Старания Якова Толстого заметили в России. В конце 1836 года в поданной на имя государя записке он изложил плод своих многолетних раздумий – план его заграничной деятельности на пользу России. В частности, он предлагал во Франции создать некое секретное российское пресс-бюро. Среди задач которого, например, подкуп наиболее влиятельных французских журналистов, а также учреждение в Париже на подставное лицо издания, которое служило бы негласным рупором российской политики в регионе. Для этого, по его расчетам, требовалось 50 тысяч франков или 12 500 рублей.
Александр Христофорович Бенкендорф убедил императора простить «грехи молодости» несостоявшегося декабриста и пригласить его в Россию. Там его и завербовал Сагтынский. Толстой стал числиться «корреспондентом» в Министерстве народного просвещения, но в то же время чины и содержание он получал от III отделения Его Императорского Величества канцелярии.
Яков Толстой неплохо поработал в Париже – ему удалось привлечь к сотрудничеству редактора влиятельной газеты «Пресс» Эмиля де Жирардина, причем без банальной вербовки или подкупа. Был найден нестандартный ход: французу обещали беспрепятственное распространение газеты в России в обмен на сущий пустяк – поддержать информационную кампанию России против польских эмигрантов, окопавшихся во Франции после подавления восстания 1830–1831 годов.
Три года спустя польский граф Замойский предпринял попытку опубликовать в Париже написанную им сатирическую биографию императора Николая I. Однако благодаря вмешательству Толстого и демаршу русского посланника в Париже на нее был наложен запрет. Словом, потрудился во Франции резидент русской разведки Яков Толстой неплохо. Недаром его французский историк XX века профессор Мишель Кадо называл не иначе как «шпионом столетия».
Император предложил Шумилину воспользоваться связями Толстого и начать кампанию, направленную против короля Луи-Филиппа. В качестве альтернативы ему следовало продвигать племянника Наполеона Жерома Бонапарта. Популярности Жерома способствовала вспышка бонапартизма среди французов, связанная с перезахоронением останков великого корсиканца в декабре 1840 года. Вот как описывал все произошедшее Оноре де Бальзак в своем письме Эвелине Ганской:
«Берега Сены были черны от теснившегося на них народа, и все опустились на колени, когда мимо них проплывал корабль. Это величественнее, чем триумф римских императоров. Его можно узнать в гробнице: лицо не почернело, рука выразительна. Он – человек, до конца сохранивший свое влияние, а Париж – город чудес. За пять дней сделали сто двадцать статуй, из которых семь или восемь просто великолепны; воздвигнуто более ста триумфальных колонн, урны высотою в двадцать футов и трибуны на сто тысяч человек. Дом Инвалидов задрапировали фиолетовым бархатом, усеянным пчелами».