Лео не ждал ответа. Его забавляло моё оцепенение, эта беспомощность «охотницы», которая внезапно осознала, что сама угодила в пасть. Его лицо снова пришло в движение: он криво ухмыльнулся, обнажая зубы, а затем его взгляд стал пугающе сосредоточенным, почти безумным.
Он внезапно перехватил мои запястья одной рукой и рывком завел их мне за голову, пригвождая к стене. Сила была такой, что я не могла даже пошевелить пальцами.
— Знаешь, что самое забавное в таких, как ты? — прохрипел он, вжимаясь в меня всем телом так, что я почувствовала жесткую ткань его рубашки и жар, исходящий от кожи. — Вы думаете, что пустота внутри — это ваша броня. Но я вижу её. Я её чувствую.
Он наклонил голову, и его глаза снова вспыхнули золотым, нечеловеческим светом. Лео медленно опустился ниже, и я зажмурилась, ожидая нового укуса, но он сделал нечто более дикое. Он прижался губами к моей шее, прямо там, где пульсировала вена, и замер, вдыхая мой запах с каким-то утробным рычанием.
— Ты пахнешь страхом и круассанами, — выдохнул он, и его голос, сорванный до хриплого шепота, вибрировал прямо у моего уха. — Какое жалкое сочетание.
Внезапно он отстранился и, прежде чем я успела вздохнуть, схватил меня за горло. Не сжимая, но давая почувствовать вес своей ладони. Его большой палец медленно прошелся по моей нижней губе, с силой оттягивая её вниз. Лео смотрел на мои губы с таким жадным, маниакальным блеском, будто хотел сорвать с них всё притворство.
Он снова облизал свои губы, не сводя с меня золотых глаз, и резко подался вперед. Но вместо поцелуя он с силой встряхнул меня, заставляя затылок глухо удариться о стену.
— Скажи это, — приказал он, и его мимика в мгновение стала ледяной, плоской, лишенной всяких эмоций. — Скажи, что ты боишься меня больше, чем своей никчемной невидимости.
Он отпустил мои руки, но только для того, чтобы запустить пальцы в мои волосы, наматывая их на кулак и заставляя меня смотреть ему прямо в бездну глаз. В этом жесте было столько животной, агрессии и ломаного изящества, что я поняла: он не остановится. Ему мало моей покорности. Ему нужно было разрушить меня до самого основания.
— Ну же, — он снова ухмыльнулся, и эта кривая линия его губ была самым страшным, что я видела в жизни. — Покажи мне, насколько ты «вкусная», когда у тебя отнимают всё.
Страх, который сковывал меня мгновение назад, внезапно перегорел. В этой ледяной вспышке я поняла: он прав. Мы оба пустые. И если он хочет увидеть мою бездну — я открою ему её.
Я перестала сопротивляться. Мое тело обмякло в его хватке, становясь податливым, но это не была покорность.
Это была засада.
Я медленно открыла глаза, и теперь в них не было ни капли той «милой девочки» в кашемировом кардигане. Там была такая же мертвая, сосущая чернота, как и в его собственной душе. Я видела, как его золотые зрачки на долю секунды сузились от неожиданности.
Я не стала вырывать руки. Вместо этого я подалась вперед, вплотную к его лицу, сокращая те жалкие миллиметры, что нас разделяли. Мои губы почти коснулись его — тех самых губ, которые он только что вызывающе облизывал.
— Ты думаешь, я боюсь? — прошептала я, и мой голос был таким же холодным и надтреснутым, как его собственный. — Ошибаешься, Лео. Мне просто было любопытно, как далеко зайдет твой цирк.
Я резко, почти зеркально повторила его движение: вскинула бровь в том самом жесте высокомерного удивления, который он так любил. А затем, пока он еще не успел сменить ухмылку на гнев, я сделала то, что заставило его замереть.
Я резко, по-звериному, впилась зубами в его нижнюю губу. Не поцелуй — клеймо. Я чувствовала на языке металлический вкус его крови. Лео глухо зарычал, и его пальцы на моем горле сжались сильнее, но я не отстранилась. Напротив, я слизнула каплю крови с его губ, точно так же, как это делал он, и посмотрела ему прямо в глаза — нагло, с вызовом.
На моем лице расцвела его собственная, кривая и ломаная ухмылка.
— Ну и кто из нас теперь «вкусный», Лео? — выдохнула я ему в рот, чувствуя, как его хватка на моих волосах сменяется чем-то другим. В его глазах золото смешалось с тьмой, а мимика стала дерганой, живой — он был в бешенстве и в восторге одновременно.
Я почувствовала, как его сердце под рубашкой забилось чаще. Его «ущербная» игрушка только что укусила его в ответ, и теперь правила игры сгорели. Мы стояли в этом темном коридоре, два пустых сосуда, готовых разбить друг друга вдребезги, просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме холода.