Хлоя протянула ему пакет, её губы посинели от холода. — Лео... лекарства... и те пластинки... ты просил...
Он не взял пакет. Он продолжал курить, глядя на неё сверху вниз, и тишина между ними стала невыносимой, давящей. Хлоя почувствовала, как внутри всё обрывается — неужели все эти два месяца были зря? Неужели он всё тот же монстр?
Но тут он сделал шаг вперед. Лео медленно наклонился к её уху, обдавая её запахом дорогого табака и тем самым холодным озоном. Его рука, ледяная коснулась её мокрой щеки, пальцы задержались на метке на шее, которая за два месяца стала частью её кожи.
— Ты такая жалкая в своем стремлении спасти то, что давно мертво, — прошептал он. Его голос был настолько хриплым и надломленным, что казался шелестом сухой листвы.
Он затянулся последний раз и выпустил дым прямо ей в лицо. А потом, когда Хлоя уже готова была развернуться и уйти навсегда, он прижался лбом к её мокрому плечу и едва слышно добавил:
— И ты — единственное... единственное, что до сих пор держит меня на этом проклятом свете.
В этом шепоте не было любви. В нем была жуткая, маниакальная зависимость и признание своего поражения перед её добротой. Он всё еще был закрыт, всё еще был безумен, но в эту секунду Хлоя поняла: она победила. И эта победа была страшнее любого проигрыша.
8 глава
Слова, которые он прошептал мне под дождем, стали моей последней нитью. А на утро он просто перерезал её.
Я пришла к отелю на следующий день, но меня встретила лишь звенящая пустота панорамных окон. Охраны не было. Пентхаус был пуст, словно там никогда не курил человек с золотыми глазами. Лео исчез. Без записок, без прощаний, без следов.
Я бросилась к дому Кассандры. Я стучала до боли в кулаках, я кричала её имя в замочную скважину, но дом молчал. Заброшенный, пыльный, мертвый. Они стерли себя из этого города, из этой реальности, оставив меня одну на пепелище моих собственных надежд.
Прошел месяц. Или два. Я перестала считать.
В университете я окончательно превратилась в призрак. Парни всё так же инстинктивно шугались меня, чувствуя на моей шее след, который так и не побледнел. Но теперь мне было всё равно. Моя «доброта», которой я так гордилась, выгорела, оставив после себя только серую золу.
Теперь я могла часами сидеть на кровати, уставившись в одну точку на стене. Я смотрела в эту пустоту так пристально, что она начинала пульсировать. В какой-то момент границы стирались: я не понимала, где заканчивается стена и где начинаюсь я.
— Он сказал, что я — единственное... — шептала я в пустоту комнаты, и мой голос казался мне чужим, надтреснутым, подозрительно похожим на его хрипотцу.
Иногда я ловила себя на том, что моя рука сама тянется к шее. Я нащупывала пальцами шрам от его зубов и замирала. Мои губы сами собой растягивались в той самой кривой, поломанной ухмылке, которую он мне подарил.
Я сходила с ума? Наверное. Но это безумие было единственным, что связывало меня с ним. В этой тишине я наконец-то поняла то, что Кассандра пыталась скрыть, и то, что Лео знал с самого начала.
Я не спасала его. Я просто заразилась его пустотой. И теперь, когда его не было рядом, эта пустота росла внутри меня, как черная дыра, поглощая всё, что когда-то называлось «Хлоей».
Я смотрела в точку на стене и ждала. Не его. Я ждала момента, когда я окончательно исчезну, превратившись в такую же тень, какой был он. Ведь если он — это я, то мы всё еще вместе. В этой беззвучной, серой мгле.
Прошло три месяца. Острый край безумия затупился, превратившись в ровную, тихую меланхолию. Я устроилась в небольшую кофейню на окраине города — там, где стены были выкрашены в теплый кремовый цвет, а воздух всегда пах ванилью и жареными зернами. Это помогало не проваливаться в ту серую точку на стене.
Я стояла за стойкой, машинально протирая стаканы. Мои движения стали заторможенными, но спокойными. На шее теперь всегда был повязан шелковый платок — я больше не хотела видеть то, что он там оставил.
Дверь звякнула колокольчиком. Вошел парень. Обычный. На нем была простая джинсовая куртка, на плече — сумка с чертежами. От него не пахло озоном или дорогим табаком. От него пахло свежим ветром и немного типографской краской.