— Ну вот, — прошептал он, и его слова обволакивали меня, как ядовитый газ. — Ты так старалась быть сильной, Хлоя. А я ведь даже ещё не начал.
Он снова ухмыльнулся, и его золотые глаза вспыхнули ярче, пронзая мою тьму. Я чувствовала, как его тень накрывает меня, как он медленно, неторопливо протягивает руку, чтобы коснуться моего лица.
— Это только начало, моя вкусная девочка, — прозвучал его голос, и я поняла, что даже в моих самых глубоких кошмарах он останется моим единственным палачом. Моё последнее сознательное ощущение перед тем, как тьма поглотила меня полностью, было ледяным прикосновением его пальцев к моему лицу и его шепотом, который обещал бесконечные мучения.
9 глава
Я приходила в себя мучительно долго. Первым, что я почувствовала, был холод — пронизывающий, костный холод, идущий от сырого бетонного пола. В носу стоял тяжелый запах ржавчины и плесени. Голова раскалывалась, а перед глазами всё еще плясали золотые искры его глаз.
Когда я наконец смогла разомкнуть веки, я поняла, что пентхаус и склад остались в другой жизни.
Я лежала в настоящей тюремной клетке. Массивные железные прутья уходили в низкий потолок, а единственным источником света была тусклая, мигающая лампа в коридоре. Это был подвал — глубокий, звукоизолированный, из которого не было выхода.
Я попыталась сесть, и звук лязгающих цепей эхом разнесся по помещению.
— Хлоя?.. — раздался слабый, сорванный голос.
Я резко обернулась. Напротив моей клетки, всего в паре метров, была еще одна. Там, на грязном матрасе, сидел Джей. Он выглядел разбитым: на его лице были свежие ссадины, одежда превратилась в лохмотья, а в глазах больше не было того теплого «архитекторского» света. Только животный страх.
— Джей! Ты жив? — я бросилась к прутьям, впиваясь пальцами в холодный металл.
— Он... он привез нас сюда час назад, — прошептал Джей, его голос дрожал. — Хлоя, что ему нужно? Он сумасшедший. Он просто стоял там, в коридоре, курил и смотрел, как я пытаюсь тебя разбудить. Он даже не сказал ни слова, просто... ухмылялся.
Я посмотрела в глубину коридора, туда, где густые тени скрывали остальную часть подвала. Я кожей чувствовала, что Лео где-то там. Он не ушел. Он запер нас здесь, как коллекционных бабочек, чтобы наблюдать за нашей агонией.
Тишина была такой плотной, что я слышала биение собственного сердца. А потом из темноты донесся едва слышный звук — ритмичный хруст шейных позвонков. Тот самый звук, который я запомнила на складе.
Лео медленно вышел на свет. Он всё еще был без рубашки, его атлетичное тело в полумраке подвала казалось сделанным из обсидиана. На его губах застыла ленивая, сытая ухмылка хищника, который загнал добычу в угол и теперь не торопится с трапезой.
Он подошел к моей клетке и, не говоря ни слова, провел ладонью по прутьям, заставляя их звенеть. Его взгляд скользнул по мне, затем по Джею, и он снова прикусил губу, едва сдерживая смех.
— Добро пожаловать домой, Хлоя, — прохрипел он. — Как тебе твоя новая роль? Теперь ты не «невидимка». Теперь ты — единственное, на что я буду смотреть вечно.
В подвале повисла тяжелая, удушающая тишина, в которой слышалось только прерывистое дыхание Джея. Лео медленно достал из кармана ключ, и скрежет металла о металл прозвучал как смертный приговор.
Он открыл мою клетку и вошел внутрь. Его присутствие заполнило всё пространство; от его обнаженной груди исходил жар, который пугал меня больше, чем холод подвала. Лео не ударил меня. Он сделал нечто гораздо более жестокое.
— Смотри на него, Хлоя, — прошептал он, хватая меня за волосы и заставляя повернуть голову в сторону клетки, где сидел Джей — Смотри, как твой «герой» будет видеть всё, что я с тобой сделаю.
Джей вскрикнул, вцепившись в прутья: — Нет! … остановись! Пожалуйста!
Но Лео лишь выдал ту самую, ломаную ухмылку. Он прижал меня спиной к холодным прутьям так, чтобы Джею было видно каждое наше движение, каждое изменение моей мимики. Его руки, жилистые и властные, грубо сорвали платок с моей шеи, обнажая старый шрам от укуса.
— Ты думала, ты спаслась? — его голос вибрировал у моего уха. — Ты думала, этот мальчишка со своими чертежами вылечит тебя?
Он взял меня прямо там, на глазах у Джея. Это не было актом любви — это было актом абсолютного обладания и осквернения. Каждое его движение было резким, доминирующим, призванным показать Джею его никчемность, а мне — мою принадлежность тьме.