Солдаты синхронно ударили кулаками в грудь, издав глухой, пугающий рокот.
Лео внезапно замолчал. Он медленно наклонил голову набок, прислушиваясь к этому рокоту, а затем на его лице расцвела та самая ломаная, безумная ухмылка. Он повернул меня к себе и, на глазах у всей своей армии, медленно запустил пальцы в свои волосы, оттягивая их назад и обнажая лоб, мокрый от возбуждения и триумфа.
— Ты слышишь их, бабочка? — прошептал он мне в самые губы. — Это твоя свита. Весь этот бункер теперь — твоя колыбель. Я перестрою его. Я выжгу всё, что может тебе помешать.
Он резко обернулся к командирам:
— Снести западный сектор! Постройте там лучшие апартаменты, которые видел этот мир. Стерильность, безопасность, роскошь. Привезите лучших врачей — если кто-то из них посмотрит на неё не так, скормите их волкам. И... — он сделал паузу, его взгляд стал ледяным.
— Подготовьте Джея. Я хочу, чтобы он лично чистил полы в детской. Пусть каждый день видит, как растет то, что его убило.
Лео снова прижался к моему животу, на мгновение закрыв глаза. В этом жесте было столько же любви, сколько и чистого, дикого безумия.
— Теперь нас трое, Хлоя, — выдохнул он. — И мир содрогнется, когда мы выйдем наружу.
17 глава
Гул вентиляции в одно мгновение сменился ревом тяжелых штурмовых вертолетов. Бункер, который Лео считал своей неприступной крепостью, задрожал под ударами термических зарядов. Его отец не блефовал — он пришел забрать то, что принадлежало семье, и наказать сына за «цирк», который зашел слишком далеко.
Я помню только хаос. Лео метался по комнате, его глаза были дикими, он хватал меня за плечи, крича что-то о том, что никто не посмеет войти. Но его собственные солдаты, те, кто еще вчера преклонял колено, теперь отступали под натиском элитных наемников его отца.
Дверь апартаментов вылетела с петель. В облаке пыли появился он — отец Лео. Холодный, в безупречном костюме, окруженный людьми в серой форме.
— Довольно, — коротко бросил он.
Лео бросился на него, как раненый зверь, но удар приклада сбил его с ног. Я вскрикнула, рванулась к нему, но двое охранников перехватили меня, намертво заломив руки.
— Отец, нет! Она носит моего наследника! — Лео хрипел, пытаясь подняться, его лицо было залито кровью, а та самая безумная харизма сменилась беспомощной яростью.
Старик даже не посмотрел на него. Он подошел ко мне, взял за подбородок и внимательно изучил мое лицо, словно проверял качество товара.
— Наследника? — старик холодно усмехнулся. — Значит, ты будешь полезной. В качестве наказания за твою гордыню, Лео, я забираю твою игрушку себе. Ты больше никогда её не увидишь. Тебя ждет изоляция в одной из наших «клиник» в Швейцарии. Посмотрим, как твое безумие выдержит одиночество без зрителей.
— ХЛОЯ! — крик Лео оборвался, когда ему в шею вонзили иглу с транквилизатором. Его тело обмякло, глаза закатились, и его, как мешок, поволокли к выходу.
Меня тащили в другую сторону. Я видела, как Лео грузят в один вертолет, а меня — в другой.
Теперь я сижу в кожаном кресле частного самолета. Мои руки дрожат, а ладонь непроизвольно ложится на живот. Внутри меня всё еще пульсирует та самая «пустота», которую он в меня вложил. Я смотрю в иллюминатор на исчезающие огни города.
Лео увозят за океан, в золотую клетку для безумцев, где его будут ломать лучшие психиатры мира. А я... я теперь собственность человека, который еще страшнее, чем его сын.
Потому что у отца Лео нет безумия — у него есть только расчет.
Я закрываю глаза и чувствую тошноту. Я одна. В чужой стране, под присмотром холодного старика, с ребенком волка внутри. И где-то на другом конце света Лео, запертый в белой камере, наверняка царапает мое имя на стенах, обещая сжечь этот мир, чтобы вернуться за мной.
Эпилог
Шесть лет в средиземноморском поместье превратили мою жизнь в изысканную, но удушающую картину. Здесь всё подчинялось строгому ритму, а французские имена моих сыновей — Жюльен и Адриан — звучали в этих мраморных залах как напоминание о том, что я пыталась дать им иную судьбу, подальше от тьмы их отца.
Но кровь не обманешь.
Джей, постаревший и тихий, шел по саду, неся поднос с фруктами. Он старался не поднимать глаз, словно всё еще надеялся стать невидимым.