Закрываю дверь в комнату. Его голос стал тише. Его отчаянный крик уже не врезается мне в спину. Но он все еще кричит. Папа пытается успокоить его. Что я делаю? Кто я? Я жестокая? Эгоистичная? Я словно ударила его. Сердце очень сильно стучит. Очень больно. Нестерпимо. Как я расскажу ему все? Закрываю уши, чтобы не слышать его отчаяния. Его чувства кровоточат. Я будто вижу эту кровь на своих ладонях. Что я наделала? Почему я решила, что, если мои чувства к нему блеклые, прозрачные, безвкусные, его такие же, и ему не будет от меня больно? Я жестокая. Я эгоистичная.
Он все еще кричит внизу у лестницы… Давай, утопи меня в этой горячей крови твоего громкого отчаяния.
Я не склонна презирать себя. Не в этой моей жизни. Но сейчас я испытывала презрение к своему существу. Вдвоем они разрушили меня. И все вокруг меня. Они оба любили меня так сильно, как сильно заставили саму себя ненавидеть. Я умерла дважды. Я пала жертвой своего подорвавшегося мира. Я жертва собственной войны. Странное дезориентирующее чувство. Кажется, меня контузило этой ударной волной. Я ничему больше не принадлежу. Я не знаю, куда иду.
В ту ночь я вышла из комнаты лишь единожды: за бутылкой крепленого вина.
Домашние спали. Я тихо сошла в кухню. Беру бутылку, штопор, тянусь за бокалом в шкафчике и слышу тихий мамин голос за спиной:
— Ты в порядке, малышка?
Нет. Я в боли. Я в отчаянии. Но никак не в порядке. Закрываю дверцу, поворачиваюсь к ней и киваю. Хотела приправить этот жест улыбкой, но не вышло.
— Что происходит в твоей жизни? — на лице ее беспокойство.
Рушится. Прислушайся, мам, и ты услышишь оглушающий грохот. Стоит ли говорить ей об этом сумасшествии, что я проживаю? Ловко откупориваю бутылку и щедро наливаю себе вина.
— Джо, — мама подходит ближе и встревоженно изучает меня. Я сажусь на стол и делаю пару глотков. Мама вздыхает и наливает себе воды. — Ты сама не своя. Что с тобой случилось?
Я влюбилась, мам… Так сильно. Кажется, мой организм не может вынести такого высокого напряжения, меня бросает из стороны в сторону, потряхивая. Я не готова была к такому. Моя жизнь ускользает из рук, а мне не жаль. Нисколько. Я отпустила руки и смотрю, как все летит в бездну. Только о нем думаю.
— Ничего, — допиваю залпом вино и наливаю еще. Мама поморщилась и присела рядом, придвинув мне пустой бокал.
— Отношения не бывают простыми, — она пригубила налитое мной вино. — Джо, ты еще с боксером не заводила отношения, — она ухмыльнулась и горько покачала головой. — Это ужасно.
Почему она так сказала? Пытаюсь угадать ее мысли. Не выходит.
— Почему ты так говоришь? — опускаю бокал.
— Я так сильно полюбила его, знаешь? Все меркло на его фоне, — она улыбнулась и сделала глоток из запотевающего бокала.
Я так хорошо понимала ее чувства.
— Я умирала каждый раз у ринга. Клянусь. Я думала, я сильная, но его кровь и его боль были сильнее меня. Я очень страдала. Очень мучилась. Но я не могла сказать ни слова и не могла попросить бросить: боялась, что он уйдет. Боялась, что выберет бокс, а не меня, если поставлю ультиматум. Лучше бы выбрал свой бокс… — она посмотрела на бокал. — Я рыдала ночами в подушку. И всегда носила с собой перекись водорода, — она улыбнулась. — Я уходила и возвращалась. Потом все это прошло… Я так часто говорила, что он нужен мне. Лучше бы молчала. И тогда он сделал выбор. Я никогда не смогу расплатиться за эту его жертву.
Я молча слушала ее.
— Молодые и отчаянные, мы решили, что нашей любви достаточно на всю жизнь. А остальное было неважно…
Мне вдруг стало не по себе. И очень тоскливо от ее слов и глаз. Я вспомнила Лео. Ком набухал в горле.
— Это казалось таким правильным. Я даже не заметила, как разрушила его этой своей безусловной любовью… Я думаю об этом и десятки лет спустя, видя это порой в его глазах за завтраком.
— Что именно? — поднимаю брови, заглядывая ей в лицо.
— Его ту прежнюю жизнь, жизнь до меня. Он никогда не говорил мне этого, но я знаю, что он жалеет. Я стала однажды важнее всего для него, он отказался ради меня от мечты. Тогда я была так счастлива, что закончилась, наконец, эта пытка, что больше никто не причиняет ему боль на ринге, что не вижу больше этих окровавленных шорт в стиральной машинке. А когда он вдруг опомнился, время было упущено. Другие чемпионы пришли на его место. Он остался позади из-за меня. Я так ненавижу осознавать это. Если бы могла, сделала бы все иначе…
— Бросила бы папу? — мне вдруг стало так тошно, слезы навернулись на глаза. Эта параллель меня съедала.
— Не знаю, но я должна была подумать о нем. Я всегда буду виноватой. Он лучшее, что могло произойти со мной, а я — самое худшее, что случилось с ним. Так что, Джо, некоторое взаимоотношения в разы сложнее твоих, — она допила вино, встала, сполоснула бокал и, пожелав мне спокойной ночи, пошла наверх.
Я знаю, она сбежала от меня, чтобы я не видела ее слез. Она хотела поддержать меня, но только повергла в смятение… Я и понятия не имела о том, какую трагедию они вдвоем переживают.
Несколько часов я просто стояла на балконе и грела в руках бокал. Теплое вино, холодный воздух. Я хотела просто думать о нем этой ночью. Но не могла. Крутит внутренности нервным спазмом. Я принесла с собой столько чувств, сладких, сильных. Теперь им во мне нет места. То, что могу еще чувствовать, мне не нравится и причиняет боль. Хочу снова стать маленькой. Смеяться, когда счастлива. Обнимать, когда люблю. И чтобы от этого никому не было больно.
Глава 6
VI
Я лежала на холодном полу его огромного залитого солнцем пентхауса. И пыталась научиться дышать заново. Высоко над землей, но еще живая. Об этом напоминала нестерпимая жгучая боль в груди и горле. А еще его отчаянный крик у моего лица:
— Джо, умоляю, не умирай. Пожалуйста, дыши, пожалуйста, пожалуйста, господи…
Его голос вернул меня в воспоминания о том, как я оказалась в этом аду.
Я помню, в тот день на мне были черные брюки-клеш и любимая белая рубашка. Я больше не надела ее после. Никогда. А еще бежевые лодочки. Встревоженная его исчезновением, и движимая пекучим чувством вины, я мчалась по коридору к двери квартиры Кевина.
Я звонила ему до этого много раз. Десятки, пожалуй. Он хранил молчание. Почти сутки прошли. Перед тем, как использовать свои ключи, я несколько раз безрезультатно позвонила в дверь.
Дверь открылась со звоном. Я сделала шаг внутрь и услышала хруст стекла. Это осколки под моими ногами. Я подняла глаза и застыла: квартира была разрушена. Голые поверхности, много битого стекла и перевернутой мебели. Я знала, он сделал это сам. Я словно видела, как в ярости он сметает со стола вещи, вышвыривает с полок книги, обрывает гардины, переворачивает стулья, пинает столы, разбивает зеркала и посуду. Здесь нечем дышать. Ухожу вглубь этой разрухи. У комода на полу разбитые фоторамки. Внутри наши фото. Мы отдыхали на Филиппинах в прошлом году. Держу в руках остатки рамки и фото внутри осколков стекла и думаю лишь о том, сколько злости он вложил в усилия разбить ее и какое красивое море на заднем плане.
Я нашла Кевина на диване. Он был вдребезги пьян. Спертый запах перегара окружал его, а носок моей туфли пару раз со звоном встретил бутылку виски, лежащую на боку у дивана.
— Кев, — я присела на корточки у его лица со стаканом воды. — Эй, — глажу его по волосам. — Выпей, — я касаюсь его щеки.
— Джо, — он открыл глаза и сел, потирая лицо. — Сколько времени уже?
Я вдруг вспомнила Лео. Горло сжалось. Я протягиваю стакан парню.
— Уже семь. Выпей, пожалуйста.
Он быстро опустошает стакан и осматривает квартиру. Звучно выдыхает. Он очень подавлен.
— Зачем пришла? — не смотрит на меня.
— Я волновалась о тебе. Не делай так больше…
— Не делай так больше, — он вдруг повернул ко мне лицо и посмотрел в глаза. Слишком многозначительно.
— Кевин, — я беру его руку. — Послушай…
— Не надо, — он убирает мою руку и поднимается.
— Нам нужно поговорить, — я поравнялась с ним.
— Не хочу, — он мотает головой и отворачивается.
— Пожалуйста, Кевин, так никому не легче, — я дотрагиваюсь до его плеча. Он резко оборачивается и хватает меня за руку. Очень больно. Я вздрагиваю.
— Я не хочу, — он сильно дернул меня за руку и оттолкнул. Я наблюдаю, как он ходит по квартире.