– Мне уже повезло, – я чуть не поперхнулся собственной желчью.
У пристаней полно было судов и суденышек, с мачтами и без мачт. Гладкие бурые тюлени лежали на пирсах, не обращая внимания ни на людей, ни на чаек. За рядами кораблей виднелась набережная; мы подошли почти к самому маяку.
– Ты понятия не имеешь, как устроен мир. – Герда ловко провела наше судно в узкий коридор между чужими бортами. – Я тоже такой была.
Все, чем торговали в этом трактире, было нарисовано прямо на стене, и я оценил отличную идею – не надо гадать, чем тебя здесь накормят, достаточно ткнуть пальцем.
– У меня нет денег, – сказал я Герде.
– Не в деньгах счастье, – отозвалась она, и я даже не понял, издевается или нет.
Есть мне не особенно хотелось. Я указал на первую попавшуюся картинку – круглый бутерброд с мясом и овощами, сел за столик на террасе, в тени, и стал смотреть на улицу.
Туристический район, бойкое место, тут бы открыть мою лавочку. Все ходят полуодетые, никого не смутишь короткими штанами, а рубахи попадаются и вовсе смешные, яркие, с картинками. Любой скоморох отдал бы за такую рубаху половину ярмарочной выручки. И все почти босиком, в сандалиях странной формы. Я мельком глянул на свои ноги под столом – хорошо, что Герда еще на выходе с суденышка выдала мне здешние башмаки из синей ткани, с мягкими белыми подошвами. Красивые и очень легкие. Окажись я здесь в школьных ботинках, да еще и в куртке, – расплавился бы, словно олово в тигле.
Люди здесь говорили странно. Я вроде понимал каждое слово, но значение фраз то и дело ускользало, и оставался словно бы горьковатый привкус в воздухе. Вслушиваясь, я сам себе казался почему-то рыбой, которая пытается плыть в песке.
Потом я увидел мышку совсем рядом, у газона с густой травой, – она показалась на секунду и снова исчезла. Мысли мои переменились, я вспомнил свой магазин и добрых мышей, которые приносят удачу. Что станет с магазином? Кто теперь будет подкармливать моих мышей?!
Подошла Герда, поставила передо мной тарелку с высоким круглым бутербродом, уселась напротив – у нее на тарелке была рыба с тонкими лепешками.
– Ты успокоился, Леон?
– Я и не волновался, – отозвался я кисло.
– Сейчас мы поедим, потом сядем в самоходную повозку и поедем на важную встречу. От нее зависит твоя судьба, так что, пожалуйста, оставь свой гонор и веди себя хорошо. Пожалуйста, сделай это ради меня.
– А кто ты такая, чтобы я из-за тебя старался? – я пожал плечами.
– Ну, ты мне нравишься, – сказала она без улыбки. – Я желаю тебе добра. Достаточно?
– Неприлично девушкам первым говорить «ты мне нравишься». – Я растерялся.
– Почему? – она так удивилась, будто я сказал ей, что неприлично ходить на двух ногах.
Вместо ответа я взялся за свой бутерброд. Вовсе не чувствуя голода, начисто лишившись аппетита, поднес его ко рту, откусил…
Никогда! Никогда в семействе Надир не ели так вкусно – ни на завтрак с холодной кашей, ни на обед, ни на званый ужин, когда мать еще устраивала пиры. Я чуть не поперхнулся слюной, заставляя себя не глотать куски целиком, иначе удовольствие закончится за полминуты. Что за нежный душистый хлеб, что за сочное мясо, и кисловатый пряный соус, и как приятно языку прикосновение овощей, упругих и мягких одновременно, а ведь еще и листья салата! Может быть, ради этого вкуса и стоило однажды подняться на эшафот; на глаза навернулись слезы, но не потому, что я о чем-то сожалел.
Доев, я подобрал со стола последние крошки и только тогда посмотрел на Герду. Она сидела над своей тарелкой, глядя на меня, будто впервые увидела, и будто я при этом был полностью голый.
– Что? – Я покраснел.
– Ты такой голодный, – сказала она неуверенно. – Мне надо было что-то дать тебе пожевать еще на яхте. Печенье, чипсы…
– Не голодный. – Я увидел пятна соуса на своей рубахе и торопливо затер их бумажной салфеткой. – Просто, если бы ты всю жизнь ела холодную кашу с комками…
Я осекся и чуть не откусил себе язык.
– Хочешь, я возьму еще? – спросила она после паузы. Я помотал головой, хотя внутри меня все так и взывало: «Да! Да!» – Ты никогда больше не станешь есть холодную кашу с комками, – торжественно сообщила Герда, и покровительственные нотки в ее голосе выдернули меня из блаженства. – Теперь все будет по-другому.
– Я Леон Надир, – сказал я сквозь зубы. – Еще посмотрим, как будет.
Резонанс
Герда зачем-то соврала, что в самоходной повозке лошади прячутся под капотом, я обиделся – с кем она говорит? С младенцем? Она подняла железную крышку и стала объяснять устройство механизма. Я сказал, что сам могу такое сделать, были бы инструменты. Теперь обиделась она – ей почему-то казалось, что если я никогда не видел автомобилей, то не сумею представить, как они устроены.