Мужчина вошел в залу, полную кутящего народа, отыскал небольшой свободный столик в дальнем углу и опустился перед ним на скамью. Тут же подошла к нему шустрая разносчица, игриво стреляя в пригожего мужчину глазками.
— Чаво принести гостю дорогому? — спросила она и невзначай поправила пышную грудь.
Мужчина равнодушно глянул на девицу.
— Меда жбан. Да покрепче. — коротко сделал он заказ и перевел взгляд на менестреля.
Девица чуть сдвинулась, загораживая обзор, и, лукаво улыбнувшись, спросила:
— Может добрый путник еще чаво желает?
— Меда жбан, — повторил он, подняв не нее тяжелый взгляд. — Да покрепче.
Девушка сникла, тут же спрятав улыбку, потухли в еще миг назад блестевших глазах озорные искорки. Она понятливо кивнула и ушла к стойке, виляя меж густо расставленных по зале длинных столов.
Едва перед мужчиной опустился высокий жбан, как он тут же подхватил его и, лишь ополовинив, поставил обратно на стол.
Наконец, менестрель, сделал знак, что готов к выступлению. Хозяин — упитанный высокий мужик с грозными кулаками, — поднял руки, привлекая внимание.
— Господа! — раздался его тяжелый бас. — Гости наши дорогие! Да. Просим тишины! Щас, значится, песня буд.
Гомон в харчевне постепенно смолк — все приготовились слушать балладу странствующего сказителя. Разнесся по зале тонкий перелив домры, и зазвучал глубокий, мелодичный голос песняра:
Я жду тебя из дальних лет, Любимая. Но навсегда пропал твой след Во времени. Мне часто снится – Я и ты На поле высохшем. И у тебя в руках цветы… Нет! Только стебли их! А ты по полю босиком бежишь навстречу мне, Трава сухая – в ноги боль, как на углях. И с каждым шагом путь становится еще длинней, И с каждым шагом ты все дальше от меня. Ищу тебя среди толпы, Любимая. Глаза чужие… Вижу в них Укор себе. Я не сберег твои цветы На поле высохшем. Мне нет прощенья от судьбы – Не знаю, слышишь ли? А ты по полю... Ты ко мне, но болью хлещет в грудь, Твои слова куда-то по ветру летят... И с каждым шагом все длинней становится твой путь, И с каждым шагом ты все дальше от меня. Иду к тебе в небытие, Любимая. Но дверь закрыта, нет ключей… Не странно ли? Я помню запах тех цветов На поле высохшем. Я слышу твой кричащий зов, Покрытый травами. А ты по полю... Но закрыла ночь глаза твои, И путь, наверное, запутался во мгле... Уже давно на этом поле не растут цветы, Но я хожу сюда, чтоб вспомнить о тебе...
Затихла песня менестреля, раздались в притихшей зале хлопки завороженных слушателей. И никто не увидел, как в углу, куда едва доходил свет от масляных фонарей, спрятал лицо в широких ладонях одинокий мужчина, чьи темные волосы, густо покрыла седина. И никому не было ведомо, как сыро стало его рукам от градом катящихся горьких слез.
***
Утром следующего дня Леону разбудил глухой звук удара — будто в комнате упало что-то тяжелое. Она сонно разлепила глаза и недоуменно покосилась на валявшийся на полу булыжник.
Девушка медленно встала с постели, подняла камень и подошла к окну, удрученно отметив, как ярко светит солнце — опять не встала с зарей, опять проспала утренние занятия.
Внизу стоял веселый Словцен.
— Доброе утро! — поздоровался он, повышая голос.
— Ты чего камнями швыряешься? — удивленно спросила Леона, болезненно щурясь от яркого света.
— Дак ты же спишь! — развел руками парень. — Я из горницы тебя звал, да ты так и не проснулась. И в избе у вас пусто — некого было попросить, чтобы заглянули к тебе.
— А сам-то чего не разбудил, — вяло спросила она, закидывая камень в траву.
— Дак ведь Верхуслава запрещает к вам подниматься.
Леона изумленно подняла брови: она об этом слышала впервые.
— Сейчас я, спущусь, — пообещала она и скрылась из окна.
Девушка устало протерла глаза, взяла небольшое зеркальце и с грустью взглянула в свое отражение — на костер и то краше кладут: лицо бледное, под опухшими глазами расползлись темные пятна, и вся она стала будто на несколько лет старше. Она вздохнула и положила зеркальце обратно на столик.
Взяв кувшин с прохладной водицей, Леона подошла к табуретке с тазиком и стала умываться, с силой растирая лицо и прогоняя из головы обрывки темных сновидений, которые мрачными образами неустанно лезли в голову.
— Гляди, что у меня тут! — воскликнул Словцен, когда девушка, спустилась в горницу.
— Что там? — спросила она, подходя ближе.
Парень протянул ей конверт из желтоватой грубой бумаги.
— Это же от Ружены! — радостно воскликнула Леона, разглядев подпись. На мгновенье даже почудилось, что к ней вернулись силы. — Откуда оно у тебя?
— В мое письмо вложено было, — сказал парень, усаживаясь на лавку. — Матушка написала, что Ружена приезжала по весне и оставила ей письмо. А я только утром увидел, когда свое открыл.
— Спасибо! — улыбнулась девушка, скрывая разыгравшееся внутри нетерпение — прочесть письмо от любимой наставницы хотелось прямо сейчас.
— Нас Дар зовет уже, — расстроил парень подругу.
Девушка громко вздохнула.
— Прочту позже, — кивнула она. — Подожди, я наверх только отнесу.
Пару мгновений спустя Леона уже сидела в коротких сенях и вяло натягивала сапоги. Спал былой подъем силушек, разыгравшийся при виде письма. Улетучился, как и не бывало его. Вновь на плечи опустилась усталость.
— Ты что-нибудь разузнала про вчерашнее?
— Угу, — вяло ответила Леона, не желая сейчас заводить этот разговор — история не из простых, а голова у нее сейчас, что котелок полный густого киселя.
— Опять плохо спала? — участливо спросил друг.
— Да, — честно ответила девушка, поднимаясь с лавки. — Дар ничего не говорил о том, что я не пришла утром?
— Нет, — мотнул головой парень. — Сегодня, кстати, нас снова картошка ждет. Я уже принес мешок.
Ребята спустились с крыльца и завернули к площадке на заднем дворе. Ждавший их Дар наблюдал за парящими в небе птицами и задумчиво подкидывал на ладони картофелину.
— Доброе утро, — поприветствовал он Леону, когда друзья подошли к ристалищу.
— Доброе утро, — согласилась девушка.
— Ты не больна? — спросил он, подходя к мешку с картошкой.
— Нет, — неловко ответила девушка.
Оправдываться еще и перед Даром ей вовсе не хотелось. Однако к ее счастью — ни о чем расспрашивать он не стал. Как и понукать за пропущенную разминку.
— Тебе нужно размяться, — только и сказал он Леоне, прежде чем обратиться к Словцену. — А с тобой начнем сразу. Держи, — протянул он ему повязку на глаза.
Леона не находила в себе сил на занятия, но превозмогая слабость, покорно отправилась на короткую пробежку вокруг площадки, поглядывая на друга. Словцен же, как и на предыдущих занятиях, все также неловко пытался уклоняться от летящих в него картофелин, но раз за разом получал ими по телу.
Леона закончила бег. С удовлетворением ощутив, как возвращаются к ней силы, она стала разминаться, все так же поглядывая на то, как Дар забрасывает парня жухлыми снарядами.[P1]
— Мне кажется, нам было бы полезно посмотреть друг за другом, — вдруг сказала она Дару.
Он обернулся к девушке.
— Хорошая мысль, — кивнул он. — Смотри.
Леоне сделалось жуть как приятно от этой скупой похвалы — все же Воимир ее этим не баловал. Она даже не ожидала, что Дар примет ее предложение.
Закончив разминать и разогревать тело, она подошла ближе к Дару и стала пристально наблюдать за скачущим в очерченном на площадке круге парнем.
— Снимай повязку, — велел дар Словцену.
Парень стянул с глаз платок и подошел ближе.
— Что скажешь? — спросил Дар девушку.
— Мне кажется, что его тело уже предчувствует миг удара, — задумчиво проговорила Леона. — Но он не доверяется ему. Я заметила, как та часть тела, в которую ты целишься, дергается перед самым ударом. Но Словцен вопреки этому отчего-то подается навстречу картофелине, вместного того, чтобы уходить от нее.
— Ты права, — кивнул Дар. — Я тоже это заметил.
— Я этого не чувствую, — недоуменно возразил Словцен. — Зачем бы мне подаваться навстречу?