Леона выдохнула. Она уже была готова, что придется спорить.
Бег по началу давался тяжко, будто она тащила на себе по меньшей мере теленка. Но совсем скоро разошлась кровь, разогрелось тело, и бежать стало легче. Казалось, и тропка сама под ноги дорожкой прямой ложится, будто и не торчали на ней по дюжину кривых корней на сажень. Тропа подходила уже к концу, и девушке казалось, что ушла наконец из тела угнездившаяся в нем слабость. Только сердце от чего-то начинало колотиться в грудине все шибче. Но что в том, казалось, страшного, коли силы вернулись? Она уже предвкушала плодотворное занятие: а ну как сегодня удастся увернуться от жухлой картошки? Да не по разу, а от нескольких подряд! Она представила, как это увидел бы внезапно приехавший наставник, и усмехнулась — вряд ли он ждет от нее столь быстрого успеха. Здорово было бы его удивить…
Наконец Леона вернулась на площадку заднего двора, где Дар уже вовсю закидывал Словцена картошкой.
— Ай! — возмутился парень, потирая подбородок. — Ты сдурел? По лицу-то зачем?
— А ты чего думаешь, в бою жалеть станут? — усмехнулся Дар и бросил в него следующий клубень. — Слушай, как летит!
— Да сова я тебе что ли! — рассердился Словцен и стянул с глаз повязку. — Клубень не пчела, не жужжит, чтоб я слышал его!
Леона остановилась, с усмешкой глядя на перепалку. Сердце колотилось все пуще. Она начала выравнивать дыхание, как вдруг закружилась голова, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Девушка потянулась к шее, чтобы развязать платок, но обмякла, завалившись на маркую зелень.
В себя она пришла быстро. Рядом сидел встревоженный Словцен, уложив ее голову себе на колени. Девушка осторожно поднялась, с плеч соскользнул развязанный кем-то платок. Напротив присел Дар.
— Как знал, что зря тебя послушал, — сказал он, протягивая ей открытую баклагу.
Леона отпила воды. Дурнота отступила.
— Бестолковая ты девка, Леонка, — протянул Дар. — Лучше стало?
Она кивнула.
— Тогда подымайся и прочь с глаз моих долой. Иди отдыхай, дурная. Упражняться она явилась… Словцен, — обратился он к парню, — отведи ее и возвращайся.
Словцен с тревогой заглянул в глаза подруге.
Леона опустила взгляд в траву. Ей вдруг сделалось так совестно. И правда ведь дурью мается. Оборот, почитай, как по доброй воле скармливает себя нежити. И насилу уж ее отвести пытались к Гостомыслу, а она все артачится. Упрямство? Глупость. Верно Верхуслава сегодня сказала, сама она себя наказывает, хворью своей чувство вины заглушает. Да только нет никому от того пользы, одни хлопоты с ней…
— Ты прав, — тихо ответила она Дару. — Все вы правы…
Словцен помог ей подняться с земли, придержал.
— Спасибо, Словцен, — сказала она, когда в глазах престали плясать мушки. — Я сама.
Леона выпустила руку парня, отряхнулась от прилипших к одеже травинок.
— Отдохни хорошенько и возвращайся здоровой, — по-доброму сказал ей Дар. — Нет от занятий проку пока хвораешь, только мука одна.
Леона мысленно усмехнулась: коли б знал ты, Дарен, что не так-то все просто…
— Я постараюсь.
Дар кивнул, принимая ее ответ.
— Ступайте.
Словцен хотел было подхватить девушку, но та отстранилась.
— Не надо, — Леона улыбнулась. — Я уже в порядке.
Парень нахмурился сурово.
— Словцен, не надо, правда, — просительно сказала она, с ужасом представляя, как рассвирепеет Заряна, коли увидит, как друг несет ее на руках. Да и чего она немощная что ли? Сама дойдет.
— Ну как знаешь, — буркнул парень.
Шли молча. Словцен помнил ее немую просьбу и не мучил расспросами. Но уже у самого крыльца не выдержал, остановился, привлек девушку к себе, зажал в кольце рук и прошептал ей в макушку:
— Скажи Гостомыслу, Леонка. Богами прошу, скажи!
Леона замерла растерянно — не были у них в ходу объятия. Случалось, конечно, да только редко: разве что, при встрече, спустя долгую разлуку, да после ссоры какой, пусть бы и пустяковой, а обидной.
Словцен, будто и не желал понимать, что девушке неловко. Сжал ее только крепче, уткнулся в макушку.
— Нет сил мне смотреть на тебя такую…
Леона неуверенно погладила друга по спине.
— Я поговорю, Словцен. Обещаю. Сегодня же поговорю, — успокоила она парня, мягко отстраняясь.
— Вы бы хоть сосватались уже, для приличия, — весело крикнула им Витана, идя к избе с огорода с корзинкой полной первых овощей. — А то милуетесь, а Леонка все с одной косой ходит.
Словцен отступил от подруги. Лицо его залила краска, дошла до ушей, да там и осталась, гореть алым цветом.
— Иди Словцен, тебя Дар ждет, — улыбнулась ему Леона. — Я дальше сама. Сейчас как наемся каши с пирогами и пойду учителя искать.
Парень кивнул.
— Поправляйся скорее, — мягко сказал он и, развернувшись, пошел на ристалище.
— Вот так вот, — крикнула ему вдогонку Витана, сдерживая смех. — Как миловаться – так первый, а как про сватов заговорили, так убег!
— Зачем ты так, — с усмешкой укорила ее Леона, когда та подошла к крыльцу. — Он мой друг.
— Ты или слепа, словно крот, или глупа, как чучело, — хмыкнула Витана, поднимаясь вместе с ней по крыльцу. — Да только видишь ты преотлично, и из ушей солома не торчит.
Леона досадливо закусила губу.
Девушки вошли в горницу. Витана завернула за печь, из бабьего кута послышался плеск воды — видно вывалила в таз собранный урожай.
— Ну ты помогать-то будешь? — донеслось из-за печи.
Совсем скоро девушки уже сидели за столом. Витана сноровисто чистила овощи, Леона — жевала остатки утренней каши, пока перед ней копилась кучка репы, которую им предстояло нарезать.
— Не дури парню голову, — вздохнула Витана. — Коли люб тебе, дак стань поласковей, а нет — так и скажи ему прямо, как есть. Может хоть на нашу Зорьку глянет… А то совсем девка зачахла от тоски.
Леона вздохнула, прожевала остатки каши.
— Я же говорила. Словцен мне, что братец названый…
Витана нахмурилась. Подняла взгляд от репы, присмотрелась к ушам Леоны.
— Нет, солома точно не торчит.
— Да ну тебя, — буркнула Леона.
Витана вдруг недоверчиво прищурилась.
— Неужто не сватался?
— Нет, — пожала плечами Леона, доедая кашу. А про себя подумала: «Хотел да не стал…». Подумала, но говорить не стала. Зачем?..
Знала она от наставницы, что Любомира еще две зимы тому назад заводила с той разговор, испрашивала разрешения сватов прислать… Не было Леоне только одного известно — знал ли сам Словцен о том, что их хотели сосватать? А ежели и знал, от чего сам не пробовал сговорить?
Витана помолчала.
— А пошла бы, коли позвал?
— Нет, — без сомнений ответила Леона.
Давно уж она решила, что ей нет дороги под венец. И, когда перед отъездом наставница осторожно завела разговор о сватах, убедилась в этом снова.
— Словцен парень справный и семья у него хорошая, тебя привечают. Подумай, Леонка… — сказала тогда Ружена. — Крепко подумай. Куда ты собралась, в неизвестность? Какого врага побеждать? Сама не ведаешь. А со Словценом ладно жить станете…
И Леона подумала. Крепко подумала, как наставница и просила. Вспомнила она тогда ненароком увиденное: как Словцен за сеновалом тайком целовал заезжую девицу. И как восстала в ней тогда обида горькая. Восстала, да и опала. Ну и пусть милуется — не ее беда, ведь он ей, что братец… С тех пор и стала его так звать. Давно это было…
Вспомнила матушку с тятей… Как глядели они друг на друга, и сколько нежности плескалось в их глазах. Сколь крепки были их объятия… Она помнила их любовь и себе не хотела иного. Если и идти замуж то только когда так…
Да только вот беда: не влекла ее вовсе мысль о замужестве, как других девиц, мечтавших о суженых да лепечущих детках. Давно прошла та пора, когда она себя невестой видела. Нет, о другом давно ее мысли. Грезила она дальней дорогой да родителей отыскать, чтоб снова они смотрели друг на друга глазами полными любви. А ей бы просто быть рядом с ними, наверстать упущенное время…