— Доброго утра, друзья, — произнес Гостомысл, приветственно склонив голову и, казалось, вовсе не удивившись, увидев ребят. — Отрадно видеть тебя в добром здравии, Леона.
Девушка улыбнулась неловко, но не успела ответить.
— Знакомься, Радомир, — сказал старец, обращаясь к своему гостю. — Воспитанники мои: Словцен, Леона. Друзья, — обратился он уже к ним, — этот уважаемый муж, что стоит перед вами, сын моего старого друга.
Мужчина протянул руку, поздоровался с парнем по-мужски, крепко обхватив за предплечье.
— Здравия тебе, Радомир, — произнесла Леона и поклонились низко, приветствуя гостя.
— И ты, девица, здравствуй. — Мужчина усмехнулся по-доброму и слегка склонился в ответ.
— Останешься ли к столу, Радомир? — спросил его старец.
— За приглашение спасибо, — поклонился мужчина. — Я и рад бы, да не могу — дорога ждет. Меня вот-вот хватятся.
Старец понимающе кивнул.
— Не откажи, Гостомысл, приезжай ты к нам на пир, — сказал Радомир. Взглянул на ребят и, на доли мгновенья задержав взгляд на Леоне, добавил: — И вас, друзья, рад видеть буду среди гостей.
Ребята улыбнулись, поклонились благодарно, хоть и не ведали, куда и к кому на пир получили приглашение.
— Хитришь, — спокойно сказал старец.
Мужчина нахмурился.
— Не обижай, отче. Не корысти ради зову.
— Ступай, Радомир. Не жди меня, я нынче не покидаю поместье.
Мужчина поклонился низко, уважительно.
— Рад был повидаться, Гостомысл.
Старец кивнул.
— Приезжай, Радомир. Тебе здесь всегда рады.
Мужчина попрощался с ребятами и развернулся, направился по тропе куда-то вглубь леса.
— Витана съестного собрала, — сказала Леона, указывая на корзинку.
Гостомысл улыбнулся в седую бороду.
— Лесу, верно, пора уж отдохнуть от нас. Мое место сегодня в общине, а твое — в постели. — Старец поглядел задумчиво в глубь чащи и сказал: — Словцен, догони-ка Радомира, отнеси ему гостинец, да возвращайся в общину.
Парень кивнул и скрылся за деревьями, пошел по тропе вслед за новым знакомцем.
— Пойдем назад, дитя, — обратился старец к Леоне и шагнул вперед. — Нет нужды тебе сегодня попусту силы тратить.
Леона пошла рядом.
— Прости мне, мое малоумие, — робко сказала девушка. — Я должна была сказать раньше о своей беде.
Гостомысл помолчал.
— Ты под моею опекой ходишь, не я под твоей, —проговорил он. — И верно было бы лучше скажи ты раньше о своей беде. Да только мне было должно раньше увидеть. Прости старику его недогляд.
Леона глянула искоса на учителя, а он продолжил:
— Я не сержусь на твое молчание, дитя. Скажи лишь, отчего таилась? Неужто я успел обидеть тебя? Чем вызвал я твое недоверие?
Леона вздохнула тяжело. Вроде и беда позади, а говорить все равно тяжко.
— Стыд горло сдавил, — призналась она. — Я не ведала поначалу, что нежить ко мне привязалась. Думала то Боги насылают на меня кару. Думалось мне, будто так я искупаю свою вину.
— В чем же вина твоя?
Леона зажмурилась, выдохнула тихо… И пусть она уже понимала, что защищалась, да на душе все равно было тяжко. Все ж человек то был… Свое же слово нарушила.
— Жизнь чужую отняла… — Леоне с трудом далось это признание. Виделось ей, что вот теперь-то Гостомысл отвернется от нее, пожалеет, что от нежити спас.
— Тяжкий грех, коли умышлено сотворен, — произнес старец. — А могли ли ты поступить иначе?
Леона посмотрела недоуменно на старца и вспомнила… Вспомнила, грязные руки, разрывающие на груди рубаху. Вспомнила железную хватку на своем горле. Вспомнила, как жгло его изнутри, как не могла вздохнуть, а перед глазами начинал стелиться туман. Вспомнила горящие бешенной ненавистью глаза… Могла ли она иначе?.. Она могла… Могла или дать убить себя или защищаться. И она защитилась, как сумела — ведь не было у нее расчета отнять его жизнь, лишь обезвредить, вырваться из убийственной хватки…
— Нет, — тихо произнесла девушка.
— Не забывай об этом, — сказал старец.
— Я боялась, что ты прогонишь меня, что отвернешься, если узнаешь от чего меня кошмары мучают, — превозмогая комок в горле, призналась Леона.
Гостомысл остановился, повернулся к девушке и хмуро положил широкую ладонь на ее плечо.
— Я никогда не отвернусь от тебя, дитя, — пообещал он, пристально глядя ей в глаза из-под густых, низко опущенных бровей. — Все, кто живет под моим крылом, что дети мне. Никогда я доверия вашего не предам.
Он покачал головой.
— Неужто думаешь, будто неведомо мне было? Тебе ли не знать, что всякий поступок свой след в душе оставляет. С того самого часа, как ты приехала в общину, я видел, что есть на твоих руках кровь. Отвернулся ли я от тебя? Прогнал ли?
— Нет, — тихо ответила Леона, чувствуя, как щиплет в глазах от подступающих слез.
— То-то и оно. Я принял тебя тогда и не откажусь после.
Губы девушки задрожали, словно у маленькой. Покатились по щекам первые слезы, и она совсем по девичьи горько расплакалась. Как ей, оказывается, были нужны эти слова…
Старец вздохнул, оперся о посох и шагнул девушке навстречу, принял под свое крыло, словно заплутавшего птенца. Опустил свою тяжелую ладонь на девичью буйную голову, а она все плакала, и на место горечи приходила долгожданная легкость. И даже обида на Воимира уже не горчила, как раньше… Ну и пусть губы его сжимаются неодобрительно, пусть произносят колкие слова. Ну и пусть… Главное, чтоб учил.
***
Воимир который час выбивал дух из соломенного чучела, крутясь вокруг него в быстром танце. Давно уже продолжался этот неравный бой, потому как стоило мужчине остановиться, как вновь начинали его мучить назойливые мысли, да охватывало жгучее раздражение от зародившегося где-то в глубине души угрызения совести.
Наконец он снес чучело с палки и яростно пнул его, добивая безвольного противника. Лопнула, не выдержав удара, истончившаяся ткань, разлетелась вокруг жухлая солома. Мужчина устало наклонился и уперся ладонями в колени, переводя дыхание.
С самого начала не пришлась ему по душе эта затея! Девка строптивая, что ни взгляд — то исподлобья, словно иглами ледяными прошивает. Как учить такую? С первого взгляда ощерилась, словно волчица, будто враг он ей какой.
Он разогнулся, запрокинул голову, устало глядя в небеса.
Ну какой из него наставник?! Так слеп был, что беса проглядел за своей неприязнью!
Перед глазами стоял немой укор Гостомысла, что вчера отразился на его лице.
Воимир опустил голову и задумчиво посмотрел на тропу, ведущую в лес. В голове само-собой возникло решение, и ноги сами понесли его вперед. Уже подходя к границе чащи, он разобрал среди множества лесных шорохов человеческие шаги и тихую речь. А спустя несколько мгновений на тропе показался Гостомысл под руку идущий с Леоной.
— Доброго утра, Воимир, — спокойно произнес Гостомысл, когда он подошел ближе. И повернувшись к Леоне, мягко сказал: — иди дитя, отдыхай.
Девушка покорно кивнула и отпустила локоть остановившегося старца.
— Доброго утра, наставник, — тихо поздоровалась она, проходя мимо Воимира. От мужчины не скрылась краснота ее глаз.
— Доброго утра, — спокойно сказал он.
Девушка поклонилась старшим и ушла. Мужчина проводил ее тяжелым задумчивым взглядом.
— Чую я в твоей голове дурные мысли, — вздохнул старец подходя ближе к Воимиру.
Мужчина повернулся к Гостомыслу.
— Негодный из меня наставник вышел, — низко проговорил он. — Я хочу отречься от этого дела.
— Не прогадал я, — покачал головой Гостомысл.
— Я сразу говорил — не выйдет из этого ничего путного.
Гостомысл поднял на него взгляд выцветших голубых глаз. Посмотрел пристально.
— Тебе не от чего отрекаться, Воимир, — прозвучал его глубокий хрипловатый голос. — Ты не был наставником. Ты отрекся от этого, даже не взявшись.
Воимир нахмурил смоляные брови.
— Я целый оборот учил этих двоих ратному делу, — мрачно произнес он.
— При чем же здесь наставник? — спросил старец, прищурившись и внимательно глядя на мужчину. — Наставником ты стал для Дарена, Воимир. По своей воле взял над ним покровительство. Леону же ты так и не принял.