Едва ребята проехали сквозь толстую крепостную стену, как попали в шумный, бурлящий людской поток. Преобразился Белый Град с началом ярмарочных седмиц, ожил: от самых ворот заполнились народом мощеные белым камнем улочки; встали повсюду столы, полные товаров; растянулись меж беленых домов цветастые платочки да ленты; заиграли свирели заезжих песняров. До площади еще было далеко, но уже то там, то тут шел торг. Расхаживали громогласные коробейники, предлагая съестной товар. Вовсю кипела жизнь на главной ярмарке Роксанского княжества.
— Да-а, — громко протянул Словцен, озадаченно глядя на шумный человеческий рой, и повернулся к подруге. — Надо оставлять лошадей.
— Что? — переспросила Леона, непонимающе сведя брови — вокруг стоял такой гул, что ей не удалось разобрать слова парня.
— Лошадей, говорю, оставлять надо! — повысил он голос. — Мы тут не развернемся с ними!
Леона согласно кивнула и осмотрелась.
— Гляди! — крикнула она, указав в сторону, где теперь под широким навесом стояла привязь, полная лошадей.
Словцен посмотрел в указанном направлении и неодобрительно поморщился.
— Проезжайте! — вдруг раздался за ними недовольный мужской выкрик. — Неча дорогу загораживать!
Ребята натянули поводья, посторонившись, и мимо проехала груженая телега. Возница — коренастый мужичок в низко надвинутой шапке, кинул на них хмурый взгляд.
— Ты погляди, там ведь и яблоку негде упасть, — сказал Словцен, косясь на привязь.
Леона закусила губу, согласно покачав головой.
— Может поедем вдоль стены? — предложили она, озадаченно оглядевшись вокруг. — Там навряд ли столько народа. До мастерового конца доберемся.
— А если Бальжин на главных торжищах, а не в мастерской? — засомневался парень.
— Заодно и узнаем, — пожала плечами Леона. — Во всяком случае, может удастся лошадей там оставить.
Словцен согласно кивнул, и Леона развернула Флокса в сторону стен.
Кольцевая улочка и верно оказалась свободнее — пусть не пустовала, но и лошадям для скорого шага бок о бок, и пешему народу места нашлось в достатке. Было здесь много тише и спокойнее, чем на главных улицах города: песни свирельщиков и гомон толпы доносились приглушенно, и не было здесь суетливой возни, что царила за его пределами — народ сюда приходил отдыхать от шумных торжищ. Большая часть люда, что встретилась им на пути, расселась прямо вдоль стен: кто переводил дух, прикрыв глаза от усталости, кто разворачивал тряпицы с припасенной снедью, кто вел тихую беседу, не нарушая общий покой. И даже торговки-лоточницы вели себя здесь намного тише, не зазывая народ громкими выкриками — кому надо и так увидят да спросят, незачем мешать честному люду отдыхать.
Ребята проехали уже треть пути, когда тишину проулка разрезал громогласный мужской голос, доносящийся откуда-то спереди. Леона насторожилась — слов пока было не разобрать, но где-то внутри царапнуло неприятное предчувствие.
Они минули еще несколько домов, когда впереди заметили кучку людей. Леона озадаченно подняла брови, подъехала чуть ближе и, кинув на Словцена короткий взгляд, придержала коня.
В узком переулке, меж вставших спиной друг к другу домов, стоял безбородый, едва ли не наголо стриженый мужик и с иступленной горячностью вещал собравшимся вокруг него людям.
— …отвернулись! Узрите люди, наконец, истинный лик Богов! — яростно изрекал он. — По всем княжествам идет алая напасть! Пламя пожирает святилища вместе с волхвами! Люди гибнут от черной хвори, и нет от нее спасения!
Редкие прохожие любопытственно поглядывали на собравшихся вокруг проповедника. Некоторые останавливались, начинали слушать.
— У нас по зиме святилище сгорело, — тихо сказал мужичок своему соседу.
— И у нас погорело… — ответил ему сосед, хмуро потирая окладистую русую бороду. — А после словно мор прошел какой — половина робятишек черную заразу подхватила.
— У нас в селе по осени дважды горели святилища, — испуганно сказала дородная женщина. — А следом сноха моя от черной хвори слегла…
— В соседнем селе черная хворь уже с два десятка человек без сил оставила… — тяжело произнес молодой парень, едва отрастивший первые усы.
— Неужто и верно отреклись от нас Боги?.. — прошептала сухонькая старушка, в ужасе прикладывая ладони ко рту.
— Что же нам делать?.. — зароптали в толпе.
Вещавший с безумным взглядом поднял к верху указательный палец, привлекая внимание.
— Есть еще Бог, которому мы не безразличны! — вскликнул он. — И имя ему Эйнхэво! Много веков назад пришел Он на наши земли, чтобы даровать благодать людям! Уберечь нас от лютой троицы! Открыть нам глаза на их черные лики! И подняли тогда люди головы, услышали истину в его словах! Но испугались черные боги его силы, испугались веры людской! Отправили в изгнание! Много веков незаслуженно томился он во тьме забытия! Чаял вернуться, спасти нас, убогих! И лишь наша вера способна даровать ему силы спасти нас! Верьте люди! Верьте в Великого Эйнхэво! Возносите славословия в его честь! И дарует он вам спасение! Потому как милостив наш новый Бог!
Леона в ужасе посмотрела на Словцена и поймала его не менее обеспокоенный взгляд.
В толпе зашептали, стали люди недоверчиво переглядываться.
— Сгинут от черной лихорадки те нечестивцы, что не отринут от веры в мерзкую троицу! Сгорят в огне их черной злобы! — Говоривший уже не говорил — кричал, впав в опьяняющие безумие. — Падут от их погибельного влияния! Лишь Эйнхэво способен исцелить страждущих! Верьте люди! И передайте другим! Несите истину по миру! Пусть уверуют терзаемые черной хворью! И подарит им Великий Эйнхэво исцеление!
Леона смотрела на брызжущего слюной мужика с покрасневшим от натуги лицом и ужасалась тому, что видела. В голове вдруг раздалось тихое, давно забытое, жужжание пчел.
— Словцен, — обеспокоено позвала она друга. — Пойдем отсюда.
Парень молча кивнул и поддал пяткам по рыжим бокам своей лошадки.
Они успели отъехать всего на десяток саженей, когда иступленная проповедь мужика оборвалась, а через мгновенье раздался его грозный выкрик:
— Отпустите меня, нечестивцы! Служители ложных богов! Вы первыми сгорите в огне их черной силы!
Леона обернулась: позади них два закованных в броню стража схватили проповедника и поволокли прочь; еще двое разгоняли собравшуюся вокруг него толпу.
— Не слушайте, люди, убогого, — спокойно говорил один из них. — Калека он скудоумный, каждый день по граду ходит да новые басни выдумывает.
— Веруйте, люди, и ждите, когда воцарится Великий Эйнхэво! — продолжал вещать стриженый проповедник.
Леона повернулась и вновь поймала напряженный взгляд друга. Словцен молчал. А девушка сжимала на поводьях окаменевшие пальцы и боялась посмотреть вокруг — ей впервые за долгие лета сделалось по-настоящему страшно.
— Мне кажется, об этом надо рассказать Гостомыслу, — наконец произнес Словцен.
Леона кивнула.
Флокс, почуяв страх девушки остановился и повернул морду, косясь на нее своим небесно-голубым глазом. Леона, казалось, даже не заметила этого, невидяще глядя вперед — перед глазами вновь возникали картинки далекого прошлого: разбойники, ночной лес, дождь, погоня, жуткий разноцветный взгляд нашедшего ее негодяя и кровь, много крови на животе бледной мамы… Конь шумно выдохнул и дернул головой привлекая внимание.
Леона рассеяно посмотрела на Флокса, и он негодующе фыркнул, потянулся к ней мордой, стараясь достать носом ее колено.
Девушка слабо улыбнулась и провела ладонью по серебристой, искрящейся на солнце гриве.
— Все хорошо, Флокс, — заверила она коня, склонившись к его ушам и похлопав по дымчатой шее.
— Вернемся в общину? — хмуро сдвинув брови, предложил Словцен.
Леона перевела дыхание, села ровно и несогласно мотнула головой.
— И позволим блаженному испортить нам гулянья? — она улыбнулась, но улыбка эта вышла бледной, неестественной. — Мало ли в округе безбожников, что ж нам каждого шугаться?