Они выскочили на небольшую площадь перед святилищем и ужаснулись: пожирал огонь каменное святилище.
Лизали алые языки пламени каменные стены святилища, прорываясь сквозь пустые оконные проемы. Треснули, видно, слюдяные оконца от жара, рассыпались мелкими осколками под когда-то белые, а теперь изъеденные черной сажей стены. Пылала во всю деревянная крыша: местами черепица уже провалилась, и на ее месте теперь зияли черные обугленные провалы, сквозь которые вырывались наружу огненные всполохи.
Подул порывистый ветер, и затрещал огонь, наклонился в сторону конюшни, стараясь дотянуться до них, лизнуть соломенную крышу.
— Ой, шо ж это делатса! Неужто и верно люди говорят про Богов-то… — в ужасе причитала пышнотелая баба, приложив ладони к лицу.
Бегали вокруг люди, тащили ведрами воду из колодцев, заливали в пылающие окна. Но напрасна была их суета — ведрами воду таскать на такой пожар, тоже, что костер наперстками тушить… Набрал уже огонь силу да распалился, так что не утихомиришь его, не затушишь.
Леона замерла, в ужасе глядя на разгулявшееся пламя.
В конюшнях испуганно ржали лошади, стучали копытами под навесом те, что стояли на привязи. Леона отыскала взглядом Флокса, который уже заметил ее и ржал призывно, неотрывно глядя своими небесно-голубыми глазами. А она не могла пошевелиться, потому как не сможет она оставить остальных, но и одна вывести всех лошадей не сумеет…
— На конюшни лей, пока не перекинулось! — закричал один из мужиков, что таскали ведра с водой.
Леона отвернулась от Флокса и упрямо посмотрела на пламя.
— Ты чего удумала? — насторожился Кирьян.
— Обожди, — попросила девушка и закрыла глаза.
«— Добролюб! — мысленно взмолилась Леона, впервые взывая к домовому. — Добролюб, услышь меня! Добролюбушка! — отчаянно звала она в своих мыслях.»
«— Добролюбушка!» — вновь воззвала она к домовому.
«— Что такое, девонька?» — раздался в голове встревоженный голос.
Леона сама не поняла от чего, но вдруг всхлипнула.
«— Добролюбушка, помоги пожар унять! Святилище в Белом Граде горит, вот-вот на полные конюшни пламя перекинется!»
«— Эво как, — прозвучало растерянное в голове. — Как же я помочь могу… Ведомо ведь тебе — не отлучен я от своего камня.»
«— Научи меня, как огонь усмирить, — попросила она. — Я справлюсь.»
«— Не каждому огонь подвластен, — возразил домовой. — То первородная стихия, много силы в ней. Перегоришь, коли не удержишь.»
«— Пусть, — не раздумывая ответила Леона.»
Несколько мгновений Добролюб молчал, и девушка успела испугаться, что не станет домовой помогать ей, побоится.
«— Чтож, — вновь прозвучал в голове его голос. — Ты девка сильная, управишься.»
Леона облегченно выдохнула.
«— Через незримый мир на пламя гляди, — стал объяснять он. — Руженька тебе не раз про живу сказывала. Вот и огонь той же силы полон. Токмо к нам в видимый мир, вышедшей.»
Леона перестроила свое восприятие и открыла глаза: полнилось святилище изумрудными всполохами.
«— Вот и возьми эту силушку, как для круга обережного набираешь, да только сразу в землицу направь. Землица она сама управится с ней, по жилам своим куда надо унесет.»
«— Камень здесь везде, Добролюб», — встревоженно сказала Леона.
«— Худо дело… — пробормотал домовой. — Камень навроде и землицы часть, да мертвая уже, пустая… Он живу-то в себя вберет, да дальше не пустит.»
«— А если по очереди наполнять?»
«— Можно и попробовать. Да только гляди не до краев напитывай — треснет. Как один полон будет, к другому переходи.»
«— Спасибо, Добролюбушка.»
«— Гляди, в себя не тяни! — строго сказал Добролюб. — Перегоришь! Сразу в камень пущай силушка течет!»
«— Не стану» — пообещала Леона.
«— Ну, Боги с тобою, девонька.»
Леона открыла глаза и побежала скорее к пылающему святилищу, туда, где тянулись алые языки к беззащитным лошадям.
— Ты куда?! — опешил Кирьян.
— Пламя вот-вот на конюшни перекинется, — на ходу крикнула Леона.
— Вот именно! Надо уводить твоего Флокса! — поравнявшись с ней крикнул наемник.
— А других оставить гореть?! — рассердилась Леона.
Они добежали до почерневших стен Божьего Дома, и Леона остановилась, упала на колени, приложила правую ладонь к горячей стене святилища. Потянулись к ней жгучие языки, дохнули жаром, опаляя щеки.
— Черт! Черт! Черт! — вновь выругался Кирьян, глядя на Леону. — Полоумные чаровники! Чтоб вас!
Наемник осмотрелся. Ближе к конюшням стояли ведра с колодезной водой, что приносил народ. Он бросился к ним, подхватил одно и перевернул над полоумной девкой.
Леона ошалело раскрыла глаза и глотая воздух уставилась на Кирьяна.
— Чтоб не спалилась! — хмуро сказал он.
Леона мотнула головой, провела рукой по лицу, снимая воду, и снова закрыла глаза. Закололо под правой ладонью силой, полилась она по телу горячим потоком. Девушка опустила левую ладонь на ближайший крупный камень мостовой и открыла глаза, перенаправила силу, внимательно следя, чтоб камень не переполнился.
И если жарко было правой руке от вбираемой силы, то под левой ладонью сосущей воронкой закручивался холодок — отдавать не брать…
— Узрите люди гнев ваших нечистых Богов! — раздался откуда-то торжествующий мужской крик. — Отриньте, пока не поздно, поганую веру! Молитесь, люди! Просите пощады! И Великий Эйнхэво услышит вас! Примет под свою защиту!
Рука Леоны дрогнула. Нутро вдруг вспыхнуло лютой ненавистью. И что-то темное и жестокое внутри тихо шепнуло, что можно выплеснуть ярость пожара на черноуста, соловьем разливающегося над творящимся горем, заткнуть нечестивца, оборвать его поганые речи… Ох, и велик был соблазн поддаться — пока не стало поздно, пока не укоренились опасные мысли в головах перепуганного народа. Застлала разум темная пелена.
Она раскрыла глаза и бросила яростный взгляд туда, откуда доносились мерзкие слова. Невысокий щуплый мужичок, замотанный в темные одежды, проповедовал, воздев руки к небесам. Наголо бритая черепушка его блестела на солнце каплями пота.
— Пшла прочь, погань нечистая, — прошипела девушка. — Именем Мары, прочь!
Метнулась от нее в сторону безобразная тень, скользнула в ближайший проулок.
Леона выдохнула. Стало легче, утихла внутри безумная ярость… Не ее это были мысли, нечистью наведенные.
Она снова посмотрела в сторону проповедника, но тот уже лежал бесчувственный, распластавшись на белой мостовой. А рядом потирал ушибленный кулак хмурый мужик. Не выдержала, видно, его душа богохульных слов.
Нагрелась первая плита мостовой, переполнившись силой, и Леона подняла глаза к крыше святилища — огня будто и не убавилось... Она опустила веки и переложила руку на соседнюю. Скоро и он затеплился под ее пальцами, заискрился влитой силой. Но вновь, казалось, огонь и не думает утихать. Леона не останавливалась. Глядела в незримый мир, тянула силу огня, заполняла камни один за другим. И лишь когда нагрелся десятый — пламя поутихло, перестало клониться в сторону конюшен.
Заполнился вокруг девушки весь плитняк. Леона передвинулась, не отнимая руки от стены святилища, и продолжила свои старания. Где-то позади ей что-то пытался сказать Кирьян, но она не слышала. Тело горело, под грудью будто надулся огромный шар, а огня все еще было много — пламя усмирялось нехотя, с трудом поддаваясь раскрасневшейся девушке.
Несколько десятков камней мостовой горели от запертой в них силы, когда огонь наконец почти сдался. Ослабшие языки споро затушили водой, и Леона отняла ослабленную руку от святилища.
Глаза ее сверкали сиренью, щеки горели алым цветом, а все тело охватил неравномерный жар.
— Я не могу перелить… — прошептала она еле слышно склонившемуся над ней наемнику.
Ее распирало изнутри от силы, тело горело, ладони кололо.
«— Добролюб» — позвала она мысленно.
«— Управилась?» — откликнулся домовой.
«— Управилась, — медленно ответила она. — Да не могу силу слить теперь, не выходит»