Мужчина сжал зубы, представив, что было бы, не опусти ее Кирьян в реку… Вот девка бедовая!
Он шагнул под кроны ночного леса. Зашелестели листья приветственно, ударили в нос терпкие лесные запахи. Мужчина втянул носом прохладный воздух. Заворчал внутри зверь — ух, как хотелось ему упасть на сильные лапы, рвануть вперед и нестись, что есть мочи, по упругой земле.
Воимир подавил его. Не время, друг.
Он прошел несколько саженей вглубь чащи и бережно опустил девушку на мягкую траву. Устремилась кипящая в ней сила к земле, засияла ярче, силясь впитаться. Но Леона будто не пускала ее, заперев внутри, словно певчую пташку. И бились золотистые лучи о невидимую межу, и не могли уйти в землю.
Воимир нахмурился. Что же в голове твоей творится, глупая… От чего силу держишь? На что она тебе?
Он вздохнул и, скинув с Леоны чужой кожан, накрыл своими грубыми ладонями девичье тело, повел плавно, будто отлаживая: где надавливая посильнее, а где проводя мягко, едва заметно. Затем поднял руки к ее голове, повернул лицом к себе, сдавил пальцами виски.
Леона тихонька застонала.
— Тяжело…
— Отпусти силу, — мягко велел наставник.
Веки Леоны задрожали.
— Не могу, — тихо простонала она. — Не выходит…
— Можешь.
Леона всхлипнула.
— На что тебе эта сила?
И снова полу-стон полу-всхлип раздался из приоткрытых губ. Девушку мелко затрясло.
— Не могу…
— Можешь, — непривычно мягко повторил Воимир. — Не идет, от того, что не хочешь…
— Не могу… Распирает… Тяжело… — обрывисто шептала она.
— На что сила тебе? С чем, думаешь, справиться не можешь? — спокойно спросил наставник.
— Мама, — прошептала девушка, и по ее щекам из-под трепещущих век покатились горячие слезы. — Не могу проход к ней открыть.
Воимир вздохнул. Новой сетью трещинок покрылась вдруг каменная корка, что много лет сковывала его сердце.
— Сможешь, — пообещал он.
Веки девушки вновь затрепетали. Она зажмурилась на доли мгновенья и с трудом, но смогла поднять их.
Взгляды их встретились. Она неотрывно смотрела на наставника своими мягко сияющими сиренью глазами. Доверчивыми, просящими. И по щекам ее продолжали катиться слезы.
У мужчины перехватило на миг дыхание. Он впервые видел ее такой беззащитной, словно она была перед ним совсем нагая. Даже едва не погибнув от истощения живы в их первую встречу она ринулась в бой; даже ходя по грани, изъеденная нечистью, она не казалась столь беспомощной, как теперь.
— Я помогу, — пообещал он. — Отпусти силу.
Леона судорожно выдохнула. Она перевернула ладони к земле и, доверчиво глядя на наставника, постаралась выпустить пылающую внутри мощь. Сперва не получалось. Она старалась выдавить из себя вобранное пламя, но, казалось, лишь напрасно пыжится, не умея отпустить его на свободу.
— Ты сможешь, — тихо напомнил Воимир, опустив свою ладонь на ее солнечное сплетение. — Я буду рядом.
Веки девушки дрогнули, смаргивая слезу, и Леона наконец ощутила, как тоненькой струйкой потекла по рукам сила, переливаясь в землю.
Угасал сияющий внутри нее шар, уменьшался, пока не стал таким, каким ему и должно быть — небольшим золотистым солнышком, размером с дикое яблочко.
— Молодец, — тихо похвалил Воимир, убирая ладонь с ее живота.
Леона уже погружалась в сон, но услышала слова наставника. И с трепетом разлилось по сердцу тепло.
Мужчина вздохнул, глядя на уснувшую девушку. Чужая куртка на ней отчего-то вдруг вызвала досаду. Он осторожно поднял девушку на руки и пошел в сторону изб.
У кромки леса их поджидал Словцен с бурдюком воды и одеялом в руках.
Воимир присел, осторожно опустив Леону себе на колени, и взял протянутое одеяло из рук напряженного парня.
— А вода? — спросил он.
— Не пригодилась, — коротко ответил наставник, скидывая с Леоны куртку наемника.
Парень хмуро смотрел на бессильную подругу и все пуще гложило его чувство вины — не доглядел…
— Ступай спать, Словцен, — велел мужчина, закутывая девушку в одеяло. — Она справилась.
— Дак то не Трясавицы были? — спросил парень.
Воимир усмехнулся.
— Нет. Но шибко не радуйся, застудить вы ее все равно успели. Благо не крепко. Денек пролежит, да отойдет от хвори.
Мужчина встал с Леоной на руках.
— Ступай, говорю.
И сам пошел вперед, к женской избе.
Он поднялся на второй этаж, успокаивая встревоженную домовушку, вошел в спальню воспитанницы и мягко опустил ее на постель.
Леона сквозь сон ощутила, как стало вдруг неуютно. Заворочалась, нахмурившись. Воимир усмехнулся, поправляя одеяло, и вдруг тонкая девичья ладонь легла на его руку. Он замер, сам не ведая чего боясь: толи неосознанного касания спящей, толи, что ладонь ее вот-вот соскользнет.
На пороге комнаты стояла домовушка и, лелея робкую надежду, тихонько наблюдала за замершим мужчиной. Хрупкое мгновенье то было, шаткое. Боясь спугнуть проснувшуюся в Воимире сердечность, она тихонько исчезла.
С неслышным хрустом углубилась вдруг тонкая трещина на его закаменевшем сердце, пролегла глубоким разломом, коснувшись скрытого под броней, мягкого нутра. Посыпалась каменная крошка, и зачерствевшую душу кольнуло, чем-то давно забытым. Воимир рвано вздохнул и осторожно снял девичью ладонь со своей руки. Постоял еще мгновенье и, резко развернувшись, вышел из спальни, со злостью сжимая кулаки и челюсти.
[1] Армяк – долгополая верхняя одежда на запах из грубого сукна, часто – шерсти.
[2] Трясавицы – нечистые духи. Сестры, мучающие людей хворями вызывающие лихорадку.
Глава 10
Глава 10
Лихорадка боле не возвращалась. Как и сказал вчера Воимир — хворь Леона поборола всего за день. И то уже с обеда порывалась встать. Да только едва завидев девку в горнице, грозная Верхуслава строго хмурилась и, несмотря на все заверения Леоны, что она здорова и полна сил, велела возвращаться в постель. И лишь вечером домовушка махнула не нее рукой и позволила неугомонной девке выйти из комнаты. Вечерять садиться будут еще не скоро — пока светло, всегда есть работа, но сегодня они управятся и без Леониной помощи. К печи ее не пустили, со смехом прогнав болезную подальше от харчей. И маясь от безделья, Леона вышла из избы.
На улице было прохладно. Днем прошелся по земле сильный ливень, развел грязь да, уходя, оставил за собой лужи. Теперь же по ним тихо моросил мелкий дождик. Накинув на плечи кожаную куртку, Леона сидела на крыльце, спрятавшись по козырьком от мелких капель.
Девушка глядела вдаль на тянущиеся к небесам верхушки деревьев, но не видела их. Перед глазами все стояло склонившееся к ней лицо наставника, а в голове то и дело звучал совсем не свойственный ему мягкий голос: «…Сможешь…», «…Я помогу…», «…Молодец…», «…Я буду рядом…».
По телу отчего-то пробежали мурашки. Зябко верно… Леона поплотнее закуталась в куртку и прикрыла глаза.
«…Молодец…»
На лице девушки заиграла мягкая, едва заметная улыбка.
— У тебя вчера жар был, — раздался рядом голос Словцена. — Не боишься застудиться? Мозгло[1] сегодня.
Леона открыла глаза. Отчего-то тенью внутри скользнула досада. Мимолетная, едва ощутимая. Такая, что девушка едва ли заметила перемену в своем настроении, и уж тем более не поняла причины.
— Не застужусь, — отмахнулась девушка. — А в комнате сидеть — со скуки высохнуть можно. Не могу там — душа движения просит.
— Ну, с движением сейчас беда, — хмыкнул Словцен, усевшись рядом. Он вытянул ноги и кивнул на свои сапоги, обляпанные комьями сырой земли. — В огород ходили, воду копали, — хмыкнул он. — Витана побоялась, что ягоды пропадут.
Леона усмехнулась.
Словцен бросил косой взгляд на ее куртку.
— Что, приглянулась тебе? — навроде как невзначай спросил он. Да как бы не старался, а все равно в голосе проскользнула обида.