— Ну и грязюка, — бухтел Словцен.
Леона стояла рядом и медленно расчесывала спутанную гриву коня. Жесткие волоски рассыпались под ее пальцами, роняли наземь застрявшие в них былинки. Она смотрела на черное полотно гривы, и вспоминала обгоревшие стены Яровищенского святилища.
— Дорогу, видно, распутица взяла, — проговорила она, не вылезая из собственных раздумий.
— Да чтож он коня в самое месиво чтоль вел… Верно от того меня и упросил его обиходить… — буркнул парень.
Девушка не ответила.
— Помнишь, в Яровищах святилище горело? — тихо спросила она, глянув на друга.
— Угу, — согласно промычал Словцен, опуская последнее вычищенное копыто Вихря.
— Знаешь, мне кажется, будто на нем было написано то же самое, что мы тогда по весне видели в мастеровом конце… Не удивлюсь, если на святилище в Белом Граде мы тоже отыщем это послание…
Словцен нахмурился, повернулся к подруге, отряхивая руки.
— Где ты их там увидала?
— Да из-под сажи виднелись, в стороне от входа. Там оставались лишь обрывки, но думаю это были те же слова, что мы уже видели. А главное, — девушка хмуро посмотрела на парня, — суть у них та же, что говорил вчерашний проповедник. Ты слышал имя божества, которое он назвал?
— Как не расслышать, — невесело сказал Словцен. — Мне оно хорошо в память въелось, когда Гостомысл о нем сказывал.
Леона кивнула.
— Я думаю, кто-то пытается возродить эту веру… — тяжело проговорила она. — Наверняка это они поджигают святилища…
— Люди ропщут, что святилища сами загораются, — напомнил Словцен. — Говорят — Божья кара.
— Не своими головами они к этому пришли, — мрачно возразила девушка. — Верно подсказал кто.
Словцен понимающе сощурился.
— Кто-то лысый и безбородый… — задумчиво проговорил он, вспомнив проповедника и слова Аксиньи.
Леона согласно покачала головой и, мрачно вздохнув, опустила глаза, поглядела невесело на щетку в своих руках.
— Надвигается смута…
— И от чего только она пришлась на наше время… — тоскливо произнес Словцен.
— Может, от того, что именно нам под силу с ней справиться, — задумчиво сказала Леона.
И только лишь докончив говорить, вдруг наконец поняла, что хотел донести до нее Гостомысл. И чего она не смогла уразуметь. Вот он — ответ на его вопрос! Что может она? Бороться. Не ждать чужой помощи. Взять на себя это бремя. Разве не для того Боги наградили ее силой?
***
Кирьян шел по знакомой тропе и все ему здесь было привычным, родным. Каждый кустик, казалось, кивал приветственно, будто радуясь встрече после долгой разлуки. Каждое деревце клонилось к нему, взмахивало ветвями, будто протягивая для рукопожатия. И даже моросящий дождик здесь отчего-то был особенный. Теплый, ласковый.
Приятно возвращаться домой.
Больше десяти лет он провел в этом поместье. И пусть не отчий дом это был, и не родной очаг грел его по ночам, а все ж здесь, в общине, они с сестрой нашли приют и заботу. Здесь обрели семью. Выросли. Что же это тогда, если не дом? Потому и поет душа, при виде знакомых мест. Пусть и тоскливо.
Гостомысла наемник встретил совсем скоро. Казалось старец знал о его прибытии и сам шел ему навстречу. Он показался на тропе, остановился, увидев наемника, и лицо его тронула светлая улыбка.
— Не обманул меня ворон, — проскрежетал его хрипловатый голос. — Взаправду дорогой гость к нам пожаловал.
Скрывая волнение, наемник прошел немного вперед, поклонился низко, касаясь земли.
— Здравствуй, отче, — поприветствовал он. — Мир дому твоему.
Внутри безостановочно колотил крохотный молоток — боязно ему было, словно и не было последних восьми лет. Словно был он не зрелым мужем, успевшим пройти огонь и воду, а совсем еще зеленым юнцом, под опекой Гостомысла.
— Этой и твой дом, Кирьян. И всегда им будет, — мягко проговорил старец. Он улыбнулся. — Ну, здравствуй, птенец. Я гляжу, совсем окрепли твои крылья.
Кирьян улыбнулся.
— Окрепли, отче.
— Давно ты нас не навещал, — совсем по-старчески посетовал Гостомысл, но в глазах мелькнуло лукавство.
— Смелости не достало. Боялся не примешь, — признался наемник. — Погонишь.
Старец усмехнулся, покачал головой.
— Что мне на дитя неразумное обиду держать. Холодная голова на горячую не ропщет.
— Ни дитя уж я был, — возразил Кирьян.
— Все вы дети мне. А ума к девятнадцати летам не всякому достает, — ответил ему Гостомысл, подходя ближе. — Главное, чтобы ты сам своему выбору рад был, да не жалел о содеянном.
— Я ни разу не пожалел, отче. Наемничество моя стезя. — Уверенно сказал Кирьян. — Только лишь о том, как простился сожалею. Не хорошо вышло.
— Не хорошо, — согласился Гостомысл. — Но что теперь о былом. Пустое это.
Гостомысл задумчиво покачал головой.
— Пойдем, Кирьян, прогуляемся. Видится мне, тебе есть, что мне поведать.
Кирьян подстроился под шаг старца, пошел рядом с ним.
Невозмутимо глядя вперед, тот вдруг сказал:
— Торговля на ярмарках у нас последние лета́ шибко бойко идет. Веришь ли: не остается в последний день ярмарки ни одного товара. А монет ребята привозят даже больше, чем было упрошено.
— Добротный товар не лежит долго.
— Вестимо, — согласно качнул головой старец. — Куда деваешь-то?
Кирьян глянул искоса на старца, промолчал.
— Известно мне, что это за щедрый покупатель повадился седьмое лето кряду скупать остатки, — хмыкнул старец. — Дак куда деваешь-то?
— Беднякам раздаю, — вздохнул он.
Старец одобрительно покачал головой.
— Сам не худо живешь?
— Да многоль мне надо-то, — пожал плечами наемник. — Кормят нас в общине, платят исправно. Всего вдоволь хватает.
— Отчего же к князю в дружину не захотел?
— Чтобы на месте сидеть, да пузо отращивать? — хмыкнул Кирьян. — От дружины там слово одно. А я мир повидать хотел.
Гостомысл мысленно согласился с наемником. И сам ведал, что место там спокойное да сытное. Потому и велел к Князю на поклон идти. Да Кирьян решил своим умом жить. И старец, вопреки его страхам, не серчал на него — правильно это, так и до́лжно взрослому мужу.
— Мы с твоею помощью скотинку молоденькую прикупили: козочек на молоко взяли да лошадок справных. Наша-то Золька совсем уж дряхлая стала, — поведал Гостомысл. Пусть знает птенец — на дело его помощь пошла, не по ветру пущена.
— Жива еще? — улыбнулся Кирьян, вспоминая резвую вороно-чалую кобылку. Ух, как скакала она, красавица, в былое время! Как несла его! Казалось, вот-вот вырастут у нее крылья, и она поднимется в воздух, помчится быстрее ветра! Время замирало для него в те мгновенья.
— Жива. — кивнул старец. — На отдых заслуженный ушла, нынче ей вольготно живется. Все ее балуют, особенно старшие, кто еще помнит ее скороногой скакуньей.
Посох Гостомысла замер. Старец повернулся к наемнику, положил широкую сухощавую ладонь ему на плечо. Наемник замер.
— Я горжусь тобою, мой мальчик. Ты вырос достойным мужем.
— Спасибо, отче, — опустил голову Кирьян. Сердце болезненно сжалось.
— Отрадно, что ты не забыл семью. Да только от чего же ты прямо не приходил, искал ухищрений для своей подмоги?
— Боялся не примешь, — честно сказал Кирьян. — Ты не жаловал наемничью братию. Вдруг бы и денег моих не признал.
— Я не жаловал лишь твоего учителя, — возразил Гостомысл. — Наемников же я уважаю, коли они честны. А деньги, Кирьян, были заработаны мои названным сыном. И заработаны честно. Я не отвергал тебя. И не отверг бы и твою помощь.
Кирьян неожиданно для себя ощутил, как ему словно стало легче дышать. Он и не замечал прежде, что с тех пор, как рассорился с Гостомыслом и ушел из поместья, нутро его будто стянуло стальными кольцами.
Он шагнул вперед и крепко обнял названного отца. Старец положил ему на спину свободную руку, похлопал отчески.
— Вижу я, мучают тебя тревоги. Уж не с худыми ли вестями ты к нам явился? — спокойно спросил Гостомысл, когда они продолжили путь.