— Время позднее, друзья. Пора уж и спать ложиться, — проговорил он. — Утро ждать не станет.
Народ опечалился, но делать нечего — с Гостомыслом не спорят, стали расходиться, в тайне надеясь, что Кирьян задержится в общине хоть на денек.
— Кирьян, — обратился старец к наемнику, когда тот стал подниматься с места. — Останься. А ты, Дар, будь добр, сходи, кликни Воимира, да после сам не спеши уходить.
Слышавшие заинтересованно стали оглядываться — любопытно ведь, а ну как чего занятное тут без них затевается?
— Леона, Словцен, — позвал Гостомысл. — Вы тоже присядьте покамест.
Ребята, успевшие уже отойти к дверям, озадаченно переглянулись — провинился кто? Воротились к столу, сели напротив наемника.
Разошелся народ, и занял свое место во главе стола Гостомысл, поставил посох у стены.
Тихо стало в опустевшей избе. Лишь стрекот проснувшихся к вечеру сверчков разрывал густую, отчего-то тяжелую тишину. И никто не спешил подать голос. Кирьян молчал, мрачно глядя на сцепленные на столе руки. Молчал и Гостомысл.
Леона поднялась с места, зажгла лучины, прогоняя давно опустившийся на землю сумрак. Затрещали длинные щепки, распалился огонек, и в избе словно сделалось легче, будто отошла на шаг гнетущая тень.
Девушка присела за стол. Тревожно было на душе. На что Гостомысл собрал их здесь? От чего повисло тягостное молчание?
Она поглядывала на Кирьяна и дивилась его перемене: вот ведь только сидел он, словно соловьем заливаясь прибаутками, а теперь потухло веселье в глазах, сделался вдруг он не молодым парнем — хмурым наемником. И стало видно и мелкие морщинки вокруг завсегда веселых глаз, разбегающиеся светлыми лучиками, и появились жесткие складочки в уголках губ, и шрам на губе стал отчего-то заметнее… Не парень он вовсе — молодой мужчина, многое повидавший за свой век. Сколь лет ему? Она так и не спрашивала…
— Кирьян, — обратилась она к наемнику. Мужчина поднял на нее взгляд и вновь зажглись в усталых глазах озорные искорки.
— Все же вернуть тебе куртку? — улыбнулся он.
Леона нахмурилась сердито — вот ведь… А потом вдруг улыбнулась — пускай забавляется. Все лучше, чем когда полнится тяжкими думами.
— Обобрать тебя боюсь, себе оставь. Ты мне лучше скажи, а сколько лет тебе уже стукнуло?
Кирьян хмыкнул.
— Примеряешься? — подмигнул он. — Тебе подойду, не перестарок.
Леона с усмешкой покачала головой. Но ответить не успела. Снаружи послышались шаги. Скрипнула дверь, отворяясь, и в избу вошел Воимир, прошел за стол, сел подле старца. За ним появился Дарен, притворил за собою дверь, прошел в горницу, опустился на скамью рядом с наемником.
Гостомысл оглядел собравшихся.
— Тяжелые времена настают, друзья, — проскрипел он, вздохнув. — Расскажите-ка мне еще раз да толком обо всем, что недоброго видели да слышали. Все припоминайте.
— По землям неведомая хворь пошла, — первым начал наемник. — Люди ее черной прозвали. Я сам видел болезных — сперва у них ноги отнимаются, затем пальцы чернеть начинают, а после человек в лихорадку впадает да чернотой испражняется… Не слышал я раньше об этой болезни, а потом враз отовсюду стали вести о ней приходить. Словно кто намеренно людей потравил.
— Много о ней на ярмарке слышно, — заговорил Дар. — У нас покупатель Лесиных трав завсегдашний есть. На каждые торжища к нам приезжает, ни одних не пропускает. А тут вдруг не приехал. Заместо него супружница его явилась, посетовала, что слег он с черной хворью, вслед за сыном.
Леона со Словценом переглянулись — и они слышали о новой напасти…
— Хворь-то недавно пришла, — вновь заговорил Кирьян. — Но вот уже которое лето по всей Сольмении горят святилища. Вам, верно, и без меня о том ведомо. — Старец хмуро покивал, глядя куда-то в середину пустой столешницы. — Только теперь эта беда добралась и до Белого Града. Мы сами были свидетелями тому, как полыхал Божий Дом.
— Да уж, прослышали, — проговорил Воимир. Перед его глазами до их пор стояла картина пылающей изнутри Леоны, не умеющей выпустить поглощенную живу.
Леона поймала взгляд наемника — настороженный, хмурый.
— Пока огонь жрал святилище рядом стоял безбородый проповедник и горланил на всю улицу о Божьей каре, — продолжил Кирьян. — Да призывал отвернуться от Богов и уверовать в какого-то Энэхво.
— Эйнхэво… — поправила девушка мрачно — старые сказки оказались былью, да стали их теперешней бедой… — Я видела его, заметила, пока огонь унимала.
— Тот же? — спросил у нее Словцен.
— Нет, — ответила Леона. — Другой. — И, повернувшись к остальным, объяснила: — Около полудня мы со Словценом видели еще одного. Тоже безбородого и стриженного наголо. Он проповедовал в кольцевом проулке, недалеко от главных ворот. Люди его слушали и рассказывали о бедах: говорили о сгоревших святилищах, о черной хвори. — Леона умолкла, посмотрела на старца. — Тот проповедник тоже прославлял темного бога, Гостомысл. Он говорил об Эйнхэво. И обещал всем уверовавшим исцеление.
Старец, кивнул, тяжело прикрыв глаза.
— По пути сюда и мне довелось видеть, как полыхает святилище в малой деревушке, — отвечал воин. — Там едва не сгорела молодая дева. Огонь не сразу пожрал вход, но никто из мужиков не полез в полымя. Тогда я уличил их в трусости, теперь думаю, что дело еще хуже… Никто из них не носил бороды.
Повисло тягостное молчание.
— Есть кому еще что сказать? — спросил старец.
Собравшиеся переглянулись
— Я еще в Яровищах слышал, — начал Словцен осипшим голосом и, прокряхтевшись, продолжил. — Будто народ пропадет в лесах, а все больше вблизи Белого Града. А еще люди говорили, будто живет в этих лесах Волкодлак. Говорят, он народ жрет.
Воимир окаменел лицом. Промолчал. Гостомысл, впервые за время разговора улыбнулся, скрыв легкую усмешку в седой бороде.
— Ежели все на этом, — оглядел он собравшихся.
— Нет! — вспомнила вдруг Леона. — Мы уже говорили тебе об этом, но не будет лишним повторить теперь. По весне мы со Словценом ездили в Белый Град и на одной из стен мастерового конца увидели надпись, будто послание. Я не помню точных слов, но сказано было, что Боги от нас отвернулись, и что надо бояться…
— «Боги отреклись от нас. Бойся, несчастный этого мира. Нет в нем теперь защиты», — медленно повторил Словцен виденные слова.
— Верно, — удивленно кивнула Леона. — Прошлым летом в Яровищах тоже горело святилище. Мы помогали тушить. А, когда огонь потух, я разобрала на стене что-то похожее. Огонь стер часть написанного. Но там тоже было какое-то послание, и тоже говорилось про Богов и, что время бояться.
— Надо бы осмотреть наше святилище, — серьезно сказал наемник. — Может и там, что найдем.
Леона согласно кивнула. Она тоже думала об этом.
— Чтож, теперь, думается мне, сказано уже все, — проговорил старец. — Благодарю вас, друзья. Теперь же, Леона, Словцен, — она посмотрел на ребят. — Вам верно пора отдыхать.
Друзья с сожалением поднялись со своих мест.
— Добрых снов, — пожелал им Гостомысл.
— Доброй ночи, — кивнули друзья.
Они вышли из избы на прохладную ночную улицу. Переглянулись.
— Может?.. — начал Словцен.
Леона кивнула.
Они тихонько обошли избу и пробрались к распахнутым окнам. Присели тихонько на корточки, приготовившись слушать.
— Видится мне, что это не лучшее место для сна, — хмыкнул над их головами Воимир. — Уверен, на перине будет удобнее.
Ребята подскочили с мест.
— Мы… — начал Словцен.
— Да пойдем уже, — дернула его Леона. — Спокойной ночи, учитель.
Ставни с грохотом захлопнулись над их головами. Вздохнув, друзья пошли к женской избе.
— Как думаешь, о чем говорить станут?