— Да. Значит, усилить лафет 45-мм пушки там, где надо.
Артиллерист из ГАУ уточнил:
— Панораму на полковой сохранить?
— Обязательно. Здесь другая работа. Полковушка стреляет не только прямой наводкой. Окопы, складки местности, полузакрытые позиции, корректировка от пехоты.
Про себя я подумал, что надо поручить специалистам ГАУ начать работу по 76-мм кумулятивному снаряду. Конечно, эта работа повлечет за собой много проблем: в частности, необходимость наладить производство гексогена. Но рано или поздно этим всё равно придётся заняться.
— Следующий вопрос, — сказал Рыбалко, перелистывая справку. — Противотанковые ружья.
Грабин поморщился. Для артиллериста ПТР было неприятным существом: уже не винтовка, ещё не пушка. Тяжёлое, громкое, злое, но без нормального фугаса. По дому не ударит, пулемётное гнездо не разворотит, окоп не накроет. Если броню не возьмёт — останется железной палкой с дурной отдачей.
— По постановлению этого года работы над ПТР начаты в нескольких КБ, — доложил Рыбалко. — Ориентир — 20–25 миллиметров, масса не более 35 килограммов. Работают конструкторы Коровин, Блюм, Владимиров. У Блюма с Владимировым есть 20-миллиметровые варианты: один на колёсном лафетике, другой на сошках. Пока много вопросов к конструкции патрона, кучности. Не хватает прочности деталей, слишком велика сила отдачи. Дульный тормоз на некоторых образцах бьёт газами по расчёту.
— То есть пушка, которую стесняются назвать пушкой, — сказал Грабин.
Кто-то из ГАУ негромко усмехнулся.
— Не вижу смысла плодить слабые средства, — продолжил Грабин. — У пушки есть бронебойный снаряд и осколочный. Она работает по танку, пулемёту, дому, расчёту, повозке. Противотанковое ружьё стреляет только по броне, и делает это плохо. Завтра толщина брони вырастет — и всё. Получим тяжёлую железяку, которую солдат будет тащить и проклинать.
— Есть мнение, — добавил представитель пехоты, — что это оружие слабых армий. У кого нет артиллерии, тот и хватается за ружьё против танка.
Пришлось взять слово.
— Товарищ Грабин прав в главном: ПТР не заменяет пушку. И не должно ее заменять. У него нет фугасного действия, против лобовой брони будущих танков оно быстро ослабеет. Тяжёлое ружьё на станке может превратиться в плохую малокалиберную пушку. А без нормального патрона вся тема вообще мертва.
Грабин чуть поднял бровь. Видимо, пытался понять, что я сейчас выкину.
— Но есть одна неприятность, которая разом перечеркивает все эти аргументы, — сказал я. — Пушки иногда нет рядом с пехотой.
Все сразу насторожились.
— Батарею может накрыть авиация. На марше или на позиции. Сорокапятки могут отстать в грязи. При форсировании водной преграды пехота может переправиться на тот берег, а артиллерия — нет. Представьте морской десант, бои на сильно пересеченной местности, в лесу, зимой на глубоком снегу. Бывает также, что танки атакуют внезапно, и у артиллерии нет времени на развертывание и подготовку позиций. И солдат остаётся с гранатой.
Жуков резко кивнул.
— Товарищи, уже в наше время танки — это основное наступательное средство. И нельзя пренебрегать никакими способами борьбы с ними! ПТР не надо ставить вместо артиллерии, его место там, где артиллерии нет, где она отстала, уничтожена или не успела развернуться. Это последний шанс пехоты.
Грабин скривился, но промолчал.
— А какие цели будут у ПТР? — спросил он. — Вы сами много раз говорили, что толщина брони современных танков неминуемо будет расти.
— Несомненно. Но на поле боя всё равно останутся танкетки, бронеавтомобили, лёгкие танки. У новых толстобронных танков также будут борта и корма с ослабленным бронированием. Есть и другие уязвимые места: траки, приборы наблюдения, пулемётные установки, щели, моторные жалюзи, если повезёт. Тягачи, штабные машины, мотоциклы, вражеские пулеметные гнезда. Наконец, ПТР не обязано сжигать каждый попавшийся в прицел танк. Иногда его достаточно ослепить, остановить, сбить гусеницу, заставить экипаж уклоняться от огня и потерять темп. Пять минут для пехоты иногда стоят жизни.
Представитель ГАУ спросил: — Что вы предлагаете практически, товарищ Брежнев?
— Развивать ПТР, причём делать это в две линии. Первое — продолжать тяжёлое 20–25-миллиметровое направление. Здесь мы стараемся добиться максимальной бронепробиваемости.
— Второе? — не поднимая головы от тетради, спросил Устинов.
— Более лёгкое крупнокалиберное ружьё с хорошей кучностью. Не обязательно гнаться сразу за самым большим калибром. Нужен патрон, который можно производить стабильно, и оружие, которое расчёт реально несёт. Часть опытных образцов — с оптикой. Такое ПТР не будет пробивать толстой брони, зато будет удобно для работы по уязвимым местам: щели, приборы, траки, борта лёгкой брони.
В голове мелькнуло из будущего воспоминание о винтовке «Барретт», но я о нем, конечно, не сказал.
— Оптика на ружьё? — недоверчиво спросил кто-то. — На часть. Для испытаний и для лучших расчётов, не каждому стрелку в роту. Оптика тоже не растёт на берёзе.
Грабин наконец не выдержал:
— Вы сами сказали: без патрона тема мертва. Промышленность перегружена. Может, лучше вложить силы в пушки?
— В пушки — обязательно. Больше, а не меньше. Но пушки не отменяют последнего шанса. Связка гранат — плохой вариант.
Жуков поддержал:
— Пехота не любит зависеть от того, чего рядом нет. Если средство при ней, солдат хотя бы знает, за что отвечает. Только наставление нужно будет составить, — добавил он. — Обязательно. Засады, фланговый огонь, смена позиции, маскировка, огонь по тракам и приборам. Кто стреляет в лоб там, где можно ударить в борт, тот не герой, а поставщик металлолома противнику.
Устинов вслух зачитал протокол:
— Признать ПТР необходимым дополнительным средством пехоты против бронецелей. Не рассматривать как замену 45-мм ПТО. Продолжить 20–25-миллиметровое направление. Отдельно проработать более лёгкое ружьё повышенной точности. Патрон считать главным вопросом. Часть опытных образцов — с оптическим прицелом. Провести всестороннее испытание и составить Наставление по тактическому применению.
Грабин молча постучал пальцами по столу.
— Всё равно войну решит не ружьё, — сказал он, — а нормальная пушка.
— Согласен, — ответил я. — Поэтому сейчас перейдём к вашей тематике.
На стол легли чертежи Ф-26, таблицы стрельбы, расчёты веса, записки по буксировке и несколько листов с замечаниями военных. Бумага была аккуратная, цифры — правильные, пушка — хорошая. Это раздражало сильнее всего. Плохую вещь легко ругать. Хорошую приходится ругать осторожно, чтобы не сломать вместе с недостатками то, что уже получилось.
— Скажу прямо, — начал я. — Василий Гаврилович, по сравнению с тем, что могло родиться при старом подходе, это серьёзный шаг вперёд. Ваша дивизионка — несомненный шаг вперед. Без раздельного наведения, без попытки сделать одну пушку сразу и полевой, и противотанковой, и зенитной. Расчёт работает нормально. Конструкция разумнее. Технологичность лучше.
Грабин посмотрел на меня с подозрением. Такая похвала на совещании часто означала, что сейчас последует «но», и после этого его любимый образец будут больно бить.
Он не ошибся.
— Но вес.
Жуков коротко хмыкнул. Рыбалко перелистнул справку.
— Буксируемый вес — около тысячи шестисот килограммов, — сказал он. — Для конной тяги — слишком много. Для ручной перекатки на позиции — тем более.
Грабин сразу перешел в защиту:
— Товарищи, надо сравнивать не только килограммы. На новой пушке нормальные подшипники качения, ход лучше, усилие при перевозке меньше, чем у старых систем. Нельзя смотреть на массу как на единственный показатель.
— Василий Гаврилович, кого вы пытаетесь обмануть? — вспылил я. — Нас или себя?
Он нахмурился.
— Я никого не пытаюсь обманывать.
— Тогда не надо продавать нам подшипник как отмену притяжения земли. На ровной дороге он помогает. Но на подъёме лошадь тащит не подшипник, а полторы тонны железа. В грязи, в снегу — то же самое. Когда расчёт руками доворачивает пушку на поле боя, вытаскивает из воронки или перекатывает на сотни метров под огнём, через овраги и буераки, ему всё равно, какие прекрасные подшипники у нее в ступицах.