— От оборотов мотора это зависит?
— Да. На больших оборотах помехи сильнее. Подозреваем систему зажигания или генератор. Радиомастера предлагают усилить экранировку.
— Радиостанция какая?
Яковлев назвал модель. Я её знал. Аппарат разрабатывали в том самом радиотехническом центре, где работала Лида. Станция была лучшим, что может выдать отечественная радиопромышленность на сегодняшний день, и ранее на испытаниях она работала вполне устойчиво.
Значит, дело могло быть не в самой станции, а в самолёте.
— Срочно займитесь изучением причин. Радиостанцию проверить отдельно на земле и в полёте, на всех режимах двигателя. Зафиксировать зависимость помех от оборотов, нагрузки генератора и работы системы зажигания. К испытаниям привлечь специалистов радиотехнического центра.
Яковлев быстро записал.
— Завтра утром, — добавил я, — хочу видеть машину, радиостанцию, инженера по зажиганию и радиста. Серов тоже пусть будет.
— Понял, Леонид Ильич, — произнес Яковлев, но не торопился уходить.
— Леоид Ильич, до меня дошли сведения, что вы поручаете Поликарпову разработку воздушного истребителя танков… — смущаясь, произнес он.
— Да, есть такие планы, — уже предчувствуя недоброе, подтвердил я.
— Но почему же ему? — взорвался Яковлев. — Наш коллектив успешно закончил разработку скоростного истребителя, машина выходит в серию. Отчего же они, а не мы будем разрабатывать этот самолет?
Ну, начинается.
Наверно, мое отношение к происходящему слишком явно отразилось на лице, потому что Александр Сергеевич снизил тон и уже осторожнее продолжал:
— И-17 уже фактически доведён. Коллектив не должен простаивать. Мы могли бы начать предварительную проработку…
— Нет, Александр Сергеевич. Нет, и еще раз — нет. Я вам уже много раз говорил: скоростной истребитель — слишком важный проект, чтобы отвлекаться от него на другие цели. Армии нужен полностью готовый боеспособный экземпляр, а не то, что сейчас! Истребитель, у которого пулемёты дают задержки, а лётчик вместо приказа слышит треск, — не доведён.
— Недостатки мы устраним…
— Вот сначала и устраните. У вас ещё истребитель не стал толком на крыло, а вы уже бомбардировщики просите.
Конструктор покраснел от досады, но спорить не стал.
Когда Яковлев ушёл, я ещё раз просмотрел акт испытаний. Больше всего меня беспокоили не пулеметы, а именно радиосвязь.
На земле связь была, и вполне качественная. В воздухе её буквально пожирал треск помех.
Значит, начинать следовало не с новой радиостанции, а с вопроса: что именно превращало исправный аппарат в бесполезный ящик, стоило самолёту подняться в небо?
На следующий день с утра мы собрались на аэродроме.
Серийный И-17 стоял у ангара. Это был уже не тот цельнометаллический прототип, с которого всё начиналось. По требованию Сталина машину переделали под смешанную конструкцию: алюминия не хватало, и Яковлев обещал обойтись деревом там, где это возможно. Теперь металлический капот переходил в деревянный фюзеляж, консоли крыла оставались металлическими, хвост был смешанным. Также, у его была доработана аэродинамика: улучшен фонарь кабины, воздухозаборники, внешняя отделка. Самолёт выглядел ладно, но вблизи становилось заметно, сколько в нём компромиссов.
У стремянки уже стояли Яковлев, новый летчик-испытатель Анатолий Серов, инженер из КБ Климова и двое заводских электриков. Лида приехала со своими людьми из радиотехнического центра — инженером, радистом и двумя ящиками аппаратуры.
— Это станция с самолёта? — уточнил я.
— Одна с самолёта, вторая контрольная, — ответила супруга. — Обе проверены на стенде.
— И обе работают?
— На стенде — да. Поэтому давай сначала выясним, кто виноват: станция или ее монтаж на самолете.
Яковлев недовольно посмотрел в сторону ангара.
— Установка выполнена по проекту.
— Тогда проект и проверим, — сказала Лида. — Радиостанция не в вакууме существует, на нее работу влияет множество внешних факторов.
Разговаривала она спокойно, но я хорошо знал этот тон. Спорить сейчас было бесполезно.
Техники бросились к самолету, развернули его носом в поле. Под колёса забили тяжёлые деревянные колодки, от стоек шасси и хвостового костыля к врытым в землю анкерам протянули толстые тросы.
Серов проверил крепления, забрался в кабину, установил шаг винта на минимум и поставил машину на тормоза. Людей отвели за плоскость крыла: на полном газу винт мог поднять с земли не только пыль, но и любой забытый механиками инструмент.
Подготовили средства связи. Контрольную станцию поставили на стол у ангара, протянули антенну. Радист надел наушники, Лида взяла журнал испытаний.
— Бортовое питание включить.
Анатолий щёлкнул выключателем.
— Приём есть, — сказал радист. — Слабый фон.
— Передача?
Из контрольной станции донёсся голос Серова, немного глухой, но вполне разборчивый.
— Теперь запускайте мотор!
Механик провернул винт. Двигатель схватил не сразу, потом взревел, выбросив вдоль земли облако пыли и сизого дыма.
Радист поморщился и отодвинул одно ухо: в наушниках затрещало.
— Сильно шумит?
— Пока слышно, но плохо.
Яковлев махнул Серову, привлекая его внимание, поднял вверх два пальца:
— Две тысячи оборотов.
Мотор взвыл тоном выше. Самолёт подался вперёд, натянул удерживающие тросы и крепче вдавил колёса в колодки. Радист вновь поморщился. Не утерпев, я взял наушники. Действительно: треск стал чаще и почти слился в один сплошной хрип.
— Три тысячи.
Голос Серова исчез совсем. Остались только сухие удары, будто кто-то сыпал песок в жестяное ведро.
Полное дерьмо, а не связь. Неудивительно, что строевые летчики ее игнорируют.
— Снижайте.
Когда обороты упали, речь снова проступила сквозь помехи.
— Зависимость помех с работой двигателя прямая, — резюмировала Лида. — Прежде всего — зажигание. Возможно, ещё генератор.
Двигатель заглушили, инженер- моторист полез под капот. Подошли и мы с Яковлевым.
Проверка быстро показала, что экранирование было выполнено скорее для отчетности, чем для реальной защиты рации от искр магнето. На части высоковольтных проводов оплётка сидела неплотно, в двух местах экран соединялся с корпусом через краску. В рчде мест радиокабель шёл рядом с силовой проводкой, а один из фильтров оказался установлен так, будто его поставили чисто для красоты.
— Кто это принимал? — спросил я.
Яковлев нахмурился.
— Заводские специалисты.
— Значит, заводские специалисты решили, что краска проводит ток?
Никто не ответил.
Лида зачистила один из контактов и показала результат — на надфиле осталась зелёная грунтовка.
— Вот вам и экранировка. Не там, где надо…
— Машину переделывали в большой спешке, — защищался Яковлев. — После перехода на смешанную конструкцию пришлось менять и прокладку проводки.
— Тем более надо было проверять заново, — ответил я. — Серийную машину нельзя собирать абы как. Она в войска уйдет, строевым летчикам, а не специально подготовленным ко всем сюрпризам испытателям!
Электрики принялись снимать кожухи и распутывать проводку. Один полез под капот, второй потащил из ангара инструмент. Делалось это небыстро, а стоять над душой у людей, которые и без того чувствовали себя виноватыми, смысла не было.
Мы с Лидой отошли к столу с контрольной станцией.
— Знаешь, Лидочка, я возлагаю большие надежды на радиосвязь. Хочу, чтобы в бою танки, авиация, пехота и артиллерия могли разговаривать друг с другом. Танкисты увидели батарею — вызвали самолёты. Пехота залегла — сразу передала артиллеристам координаты. Лётчик заметил обход противника — предупредил командира на земле. И все это сразу же, в реальном времени, безо всякой задержки!
Супруга посмотрела на меня так, словно я потребовал поставить на И-17 телефонный коммутатор.
— Что ты, Лёня! Все со всеми разговаривать не смогут.