— Мы с Павлом Семёновичем постоянно об этом думаем: — пояснил я. — О том что надо увеличивать скорость принятия решения на открытие огня.
— Это интересно. И к чему же вы пришли? — встрепенулся Воронов
— Нужна самостоятельность внизу. Старший ставит цель и рамки, младший — выбирает способ исполнения. Может даже не исполнять приказ, если обстановка поменялась.
Мерецков хмыкнул.
— Это идет в разрез со всеми уставами и армейскими правилами!
— Вы, верно, удивитесь, но немцы сейчас внедряют нечто подобное. Если не давать младшим командирам самостоятельности — как они вырастут в старших?
— Ну а в разрезе артиллерии что это означает? — не отступал Николай Николаевич.
— Полномочия на открытии огня должны иметься и у самых младших полевых командиров. Если комроты видит что у него двигаются действительно крупные силы он имеет право немедленно, минуя вышестоящие штабы связаться с артиллеристами и запросить артиллерийскую поддержку.
— Ну это вы хватили! Если артиллерией будут командовать все кому не лень — никаких снарядов не напасёшься!
— Не все. Младшим командирам надо пройти отдельное обучение на курсах артиллерийских наводчиков. Одним из предметов будет правильное определение приоритетности целей — чтобы общевойсковые командиры не вызывали зря огонь и не тратили боеприпасов на избушки лесника. Кто сдаст такой экзамен — тому дадут рацию с частотами позволяющими связаться с артиллеристами и код-допуск на вызов артналета. Кто не сдаст — тому не дадут.
Эта идея пришла мне в голову, ещё когда я бывал на фронтах на Донбассе. Там от скорости принятия решения на открытие огня зависело очень многое. Конечно сейчас в 1936 году мы не могли дать бойцам беспилотники с хорошими видеокамерами и программой определения координат цели, — не было технической возможности — зато могли хотя бы организационными методами повысить быстродействие нашей артиллерии.
Командирам моя идея понравилась. Воронов сразу загорелся:
— А давайте проверим вашу мысль на практике, в боях!
— Разумеется, проверим. Для этого я туда и еду! я
Мерецков помолчал.
— Испания для этого не подойдёт. Там, говорят, каждый второй уже мнит себя великим стратегом.
— Вот и разберёмся, как это работает в самых суровых условиях. Как говорят классики марксизма, практика — критерий истины. Кстати, это что там впереди? Берлин?
Действительно мы подлетали к столице нацистской Германии. Облака разошлись, и город ровными кварталами раскинулся под нами внизу. Поезда входили на станции точно по минутам. Автомобили катили по размеченным улицам. Заводские трубы дымили деловито, без всякой торжественности.
Вскоре мы приземлились в нарядном аэропорту Темпельгоф. Олимпиаду закрыли больше месяца назад, но следы праздника ещё держались: временные павильоны на площадях, флаги на фасадах. На летном поле полотнища со свастикой перемежались с олимпийскими флагами.
Тут нас пригласили в ресторан. Багаж укатили, и Рыбалко проводил тележку взглядом, пока она не скрылась за дверью.
— Поздно, — сказал Мерецков. — Захотят досмотреть — досмотрят.
Он повёл подбородком в сторону женщины в сером дорожном костюме. Я приметил её ещё в Каунасе. Теперь она сидела у стены с чашкой кофе и слишком часто косилась в нашу сторону.
— Немцы? — спросил Рыбалко.
— Для немецкой службы грубовато работает, — сказал я. — Или хочет, чтобы мы её видели.
За соседними столами сидели офицеры, лётчики, хорошо одетые штатские. Пахло кофе, жареным мясом, дорогим табаком. Немецкий пилот показывал соседу рукой крутое пике.
Воронов проследил за его ладонью.
— Через месяц, глядишь, будет бомбить Мадрид.
— А через пять лет — Великие Луки, — в тон ему ответил я.
Никто не ответил.
Женщина в сером поднялась в тот же «юнкерс» — через ряд от нас, к окну. Трёхмоторная машина разбежалась по бетону. Под крылом остался освещённый, вычищенный Берлин. Впереди был Париж, а за ним — Испания, где каждый командир считал себя свободным, а понятия «приказ» порой не было вовсе.
Париж встретил нас бескрайним заревом огней.
После Берлина он казался менее опрятным и куда более оживленным. Гудели клаксоны, толкались прохожие, вывески спорили друг с другом, кафе выплёскивали столики прямо на тротуар. Ле-Бурже сиял, будто рядом и не было страны, где города уже учились гасить окна.
Недолго вам осталось, ребята…
У трапа нас ждали люди из посольства. Женщина в сером подошла к одному из них, отдала папку и что-то коротко сказала по-русски.
Мерецков остановился.
— Так это ваша?
— Наша, — ответил посольский. — Отвечала за ваш благополучный проезд через Германию.
— Могли бы предупредить.
— Тогда вы стали бы ей помогать. И сразу бы провалились.
В посольстве нам выдали новые бумаги, адреса связи, короткие инструкции на случай задержания. Испанской визы в Москве взять было негде: отношения с республикой только-только восстановили, посольство в Москве ещё не развернули. Отметки в паспорта поставили здесь, а в карман каждому сунули листок с именем, под которым следовало представляться посторонним.
Мои полномочия лежали в отдельном пакете. Французским чиновникам его нельзя было показывать ни при каких Обстоятельствах.
Само собой, мы сразу купили газеты. Французского я не знал, обошёлся английскими и американскими листками, что выходили в Париже — Лондон пайпер, Париж геральд трибьюн.
Сводка по Испании выглядела как лоскутное одеяло. Правительство уверяло, что держит положение в руках, но обе Газеты в Редакционных колонках в один голос пророчили скорое падение Мадрида.
Из прочитанного я понял что в Испании действительно царит бардак. Коммунисты требовали оружия и единого командования. Анархисты требовали оружия и отсутствия командования. Столицу уже готовили к обороне, хотя фронт стоял далеко. Самолёты франкистов время от времени приходили к городу — бросали бомбы, бросали листовки. Сейчас силы мятежников уверенно наступали на север, атакуя город Ирун. Стало понятно Мадрид на очереди.
До вылета оставалось несколько часов. Мы вышли купить крепкую обувь, фонари, лекарства и десяток вещей, о которых человек всегда вспоминает уже после того, как уехал из дома.
Мерецков долго вертел в лавке небольшой шёлковый платок.
— Писать домой нельзя, — пояснил он, не глядя на меня. — Пусть хоть по платку поймёт, что жив.
У газетного киоска я задержался. Испанские издания лежали на хорошей бумаге, с чёткими снимками, кое-где с цветной вкладкой. Тут и там изображение героических испанских милицианос перемежались портретами товарища Троцкого
Посольский проследил за моим взглядом.
— Троцкисты.
— Богато живут!
— Да уж. У некоторых партий денег больше, чем сторонников.
— Откуда?
— Вот это все и хотят знать.
До Барселоны шли через юг Франции. Под крылом тянулись зелёные поля, ровные дороги, городки под красной черепицей. Потом земля поднялась, потемнела, пошла складками: мы приближались к горному хребту, отделявшему Испанию от Франции.. За хребтами всё переменилось: склоны выгорели, дороги побелели, местность из зеленой стала рыжей. Поначалу внизу мелькали редкие деревни и каменные осыпи, но затем местность стала более живой. Наконец, впереди в закатном солнце засеребрилось море, и я увидел Барселону.
В той жизни я прилетал сюда с чемоданом на колёсиках — отдыхать. Готические переулки, велосипеды, апельсиновые деревья вдоль набережной, официант, приносящий счёт с леденцом на блюдце…
Различия стали видны уже на земле. Тот город и этот стояли на одном месте и были разными планетами.
на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.