— Старик обещал помочь. Он, кстати, просил вас встретиться.
Услышав это, я встрепенулся. «Старик» — была давняя кличка Яна Берзина.
— Старик? Здесь, в Испании? Где он?
— На западной окраине, в парке Каса-де-Кампо. Смотрит, как роют укрепления. Просил привезти вас без звонков и записок. И просил поддерживать конспирацию: в этой гостинице у стен есть уши!
Договорившись о порядке связи со Стариновым, я сел в приписанный за мной «бьюик». Вскоре моя машина появилась в парке Каса Дель Кампо.
Каменные дома поредели, улицы перешли в пустыри, а дальше открылась рыжая земля под низким сентябрьским солнцем, тёплым, почти летним, — вся изрезанная свежими траншеями. Люди работали кирками и лопатами, девочки носили им воду в кувшинах, над ходами сообщения висели красные и красно-чёрные флаги.
Берзина мы нашли у края недокопанного хода сообщения. Он стоял без фуражки, держа в руке такой же листок, какой показал нам Рохо.
— Быстро дошло, — сказал он вместо приветствия.
— Полковник Рохо сообщил, что нашёл это в двух батальонах.
— Я — в четырёх. Ещё один экземпляр лежал возле склада, где должны принимать советские радиостанции.
Берзин сложил листовку и убрал в карман.
— Пройдёмся, Леонид Ильич. Разговор будет долгий, а стоящие люди здесь привлекают больше внимания, чем работающие.
— Для начала скажите. как вы оказались здесь. Ведь вы исполняли обязанности наркома внутренних дел!
— Ну, я сразу сказал, что долго там сидеть не собирался, — сказал Берзин. — На Лубянке свои дела. В разведке хоть понятно, где чужой.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что после чистки его вернули в Разведупр и отправили сюда.
— Здесь понятнее? — спросил я.
— Тут своих проблем хватает
Мимо прошла ватага анархистов. Один тащил две винтовки, другой на ходу спорил с командиром, третий увидел знакомого и покинув товарищей с радостными криками бросился с ним обниматься.
Берзин кивнул им вслед.
— Эти хоть честно предупреждают, что никому не подчиняются.
— А остальные?
— ПОУМовцы строят свою партию. Туда активно лезут троцкисты, хотя настоящих людей Троцкого тут пока раз-два и обчёлся. Анархисты — их вообще не поймешь.
Он тронул карман, куда убрал листовку.
— Меня беспокоят другие приметы.
— Что именно?
— Много крайне тревожных признаков. Мелкие группы при деньгах. Хорошая полиграфия — вроде этой — разом всплывает в Барселоне, Мадриде и Париже. Иностранцы легко получают документы и транспорт, плюс кто-то методично собирает сведения о советских специалистах и новых поставках. А самое главное — очень последовательная антисоветская пропаганда. В разных организациях повторяют одно и то же, слово в слово: Москва хочет задушить революцию, советники заберут власть, регулярная армия станет орудием новой диктатуры.
— И что это может быть? Троцкий сидит в Норвегии. Большой организации у него нет, да и денег быть не должно.
Берзин посмотрел на меня.
— Вот и я так думал. А они есть.
В памяти медленно всплыла физиономия товарища Троцкого, всего один раз виденная мною в Москве. Изгнанник, которого я привык считать крикливым стариком с пишущей машинкой, вдруг стал играть необычно заметную роль в испанских событиях. Странно. Очень странно.
— Надо наблюдать, — наконец, произнес я. — Установить, кто собирает сведения о нашей технике. Пройти по деньгам, документам, типографиям. Рано или поздно мы выйдем на истину.
— Непременно, — усмехнулмя Берзин. — Только лучше бы рано, а не поздно!
Наш разговор прервал стрекот мотора.
Сначала никто не поднял головы — самолёты ходили часто. Потом кто-то закричал. Люди побросали инструменты — одни полезли в траншею, другие остались стоять и глядели в небо.
С земли я не разобрал, итальянский самолёт или немецкий. Да это и не важно. Намного важнеедругое: посты не предупредили, сирены не завыли, зенитчики били вразнобой, наших истребителей в небе не было.
Полный бардак.
— Ложись! — крикнул Берзин, и мы прыгнули в недорытую траншею.
Сверху донёсся короткий тяжёлый вой. Свист нарастал, стягивая воздух в одну точку. Потом оборвался так внезапно, будто над нами захлопнули дверь.
Земля поднялась навстречу.
Глава 18
Грохот взрыва будто вытолкнул из мира весь прочий звук.
Несколько секунд я ничего не слышал. Только тонкий, нестерпимый звон, от которого сводило зубы. В лицо пахнуло сухой землёй, пороховой гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Сверху ещё сыпались мелкие камешки. Один больно ударил меня по скуле.
Я лежал, уткнувшись лицом в дно траншеи, и пытался понять, целы ли руки и ноги. Пальцы шевелились. Ноги тоже. Значит, жить буду.
Рядом кто-то кашлял, захлёбываясь пылью.
— Ян Карлович!
Берзин приподнялся из-под осыпавшейся земли. На сером от пыли лице белели только глаза, фуражка валялась у противоположной стенки траншеи.
— Жив, — хрипло отозвался он. — Кажется…
Я помог ему подняться. В нескольких шагах от нас часть бруствера обвалилась внутрь. Из-под комьев земли торчал сапог. Двое испанцев уже отбрасывали грунт руками, третий, прижимая ладонь к рассечённой щеке, орал куда-то наверх.
Мы с Берзиным тоже принялись разгребать завал. Через минуту откопали рабочего — оглушённого, с разбитой головой, но живого. Второго зацепило осколком в бедро. Кровь быстро пропитывала серые штаны. Кто-то притащил носилки.
Звон в ушах понемногу стихал. Сквозь него начали пробиваться крики, треск пожара, далёкая пулемётная стрельба. Над краем траншеи тянуло жирным чёрным дымом. Где-то неподалёку горел грузовик.
И только теперь над Мадридом завыла сирена. Её запоздалый вой разносился над окраинами, то усиливаясь, то проваливаясь, словно город наконец догадался, что его бомбят. Итальянские самолёты тем временем уже уходили. Высоко в голубом небе виднелись лишь несколько тёмных точек. По ним запоздало палила единственная зенитка.
Меня охватила такая ярость, что на несколько секунд даже перестала болеть ушибленная скула.
— Вовремя спохватились!
Берзин отряхнулся от пыли и тоже посмотрел наверх.
— Испанцы… Знали бы вы, какой тут бардак! Приказы не выполняют, а нередко делают прямо противоположное. Иногда хочется вытащить какого-нибудь «команданте» из-за стола, поставить к стенке и прямо здесь же расстрелять.
— Да, немного познакомился. Но не валите всё на испанцев. Наших аэродромов это тоже касается.
Выбравшись из траншеи, осмотрелся. Бомба легла метрах в тридцати. Воронка получилась неглубокой, но широкой — судя по всему, от «сотки». Кирпичную стену соседнего строения разворотило, во дворе валялись обломки черепицы. Если бы итальянец довернул чуть левее, разговаривать было бы уже некому.
К нам подбежал молодой испанский офицер. На ходу он пытался застегнуть расстёгнутую кобуру и сбивчиво объяснял, что самолёты появились внезапно, со стороны гор, а сообщение с передового наблюдательного поста якобы не поступило.
Берзин резко перебил его по-испански. Офицер замялся, начал оправдываться.
— Что он говорит? — спросил я.
— Самолёты заметили, — коротко ответил Берзин. — Донесение передали в штаб сектора. Оттуда — в городской штаб. Потом его должны были передать начальнику противовоздушной обороны. Где-то на этом пути сообщение и застряло.
— Сколько времени прошло?
Берзин задал вопрос офицеру.
— Минут пятнадцать. Может, двадцать.
Я невольно выругался.
Двадцать минут! За это время можно было поднять истребители, рассредоточить машины на аэродроме, увести людей в укрытия. Вместо этого бумага или телефонный звонок путешествовали по штабной цепочке, пока бомбардировщики спокойно выходили на цель.
Внезапный налёт на передовую ещё можно было объяснить войной. Там всё менялось быстро, наблюдательные посты смещались, связь рвалась. Но позволить противнику без предупреждения ударить по столице — это уже не война. Это бардак.