Итак, главный, политический козырь для атаки на Политуправление был у меня в кармане. В арсенале уже была аналитика от Берзина и обещание Куйбышева. Две опоры готовы. Оставалось свести их в одну бронебойную докладную записку. Это заняло у меня целую ночь.
Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.
Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.
Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:
«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».
Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:
«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».
Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.
Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.
«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».
Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.
«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».
Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.
«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».
Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.
Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.
Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.
Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.