Дикушин слушал меня, и его лицо, минуту назад воодушевленное масштабной идеей, на глазах становилось серым и обреченным. Он хорошо знал, как работает государственная машина.
— Лёня, ты фантазер, — глухо произнес он. — Красиво стелешь, но Наркомтяжпром пошлет нас с этими чертежами куда подальше.
— Почему? Проект стратегически важный.
— Потому что на дворе тридцать пятый год! Середина Второй пятилетки! — Дикушин ударил ладонью по столу. — Все лимиты Госплана жестко расписаны. Каждый рубль, каждая тонна цемента, каждый куб леса и килограмм конструкционной стали уже поделены между Магниткой, Кузнецкстроем и авиазаводами. Никто не даст нам фонды на строительство такого циклопического, сверхсекретного спецзавода прямо сейчас. В лучшем случае — заложат в план Третьей пятилетки. На тридцать восьмой год.
«В тридцать восьмом будет Мюнхенский сговор, а через год после него заполыхает Европа, — тут же вспомнил я. — В тридцать восьмом строить будет уже поздно. Мы к тому времени должны иметь готовые моторы».
Я посмотрел на Дикушина, который сидел, обхватив голову руками, глядя на крушение своей инженерной мечты о бюрократическую стену. И позволил себе легкую, уверенную улыбку.
— Брось паниковать, Володя. Госплан — это не бетонная стена. И лимиты — это не законы физики, их пишут живые люди.
— И кто же ради нас перепишет весь план Союза? — саркастично хмыкнул Владимир.
— Председатель Госплана СССР. Валериан Владимирович Куйбышев, — спокойно ответил я. — Помнишь такого?
Дикушин поднял на меня ошарашенный взгляд. — Он же тяжело болел… Говорили, с сердцем совсем плохо.
— Был плох. Но сейчас он поправляется. И так уж вышло, что Валериан Владимирович сейчас отдыхает в Барвихе, где я как раз заканчиваю строить себе дачу. И мы с ним очень… конструктивно общаемся.
Встав, я аккуратно свернул эскизы левитирующих валов и станин в тугую трубку.
— Твоя задача, Володя, — перевести все наши ночные фантазии на сухой технический язык. Готовь подробные сметы. Считай всё: кубометры бетона для бассейнов, метры труб, киловатты для холодильных установок, количество станков и людей. Сделай безупречное технико-экономическое обоснование. А фонды, лимиты и землю под стройку я беру на себя. Я знаю, с какой стороны подойти к этому вопросу.
Дикушин медленно поднялся. В его глазах снова зажегся огонь, на этот раз — не просто инженерный, но подкрепленный реальной политической силой.
— Сделаю, Леонид. Через неделю сметы будут лежать у тебя на столе.
Это был один из тех редких дней, когда сумасшедший ритм Старой площади и бесконечные совещания в ПУ РККА остались где-то далеко, за пеленой соснового бора. Конец мая выдался погожим: воздух в Барвихе был настолько густым и чистым, что его, казалось, можно было пить, как молодое вино.
Спустя неделю смета Завода Высокоточного оборудования была у меня. в ближайшие выходные, я привез Лиду на наш участок.
Переезд в Барвиху напоминал маленькую войсковую операцию. «Студебеккер» был забит до самого верха: тюки с постельным бельем, корзины с посудой и, конечно, главный герой нашего кухонного быта. Стоял прекрасный июньский день, на березах шелестела нежная зелень, сосны источали аромат хвои. Вскоре мы были на участке.
— Леня… Неужели это всё? — Лида замерла, не выходя из машины, прижав ладони к щекам.
Вместо кучи мусора и колышков на пригорке красовался аккуратный дом. Свежая зеленая краска — классический дачный цвет — еще поблескивала на солнце, наполняя всю округу запахом густой масляной олифы. Снаружи каркас был плотно обшит доской внахлест, «елочкой», что придавало строению строгий и законченный вид. Это был мой маленький триумф — собрать такое здание в такие сроки можно было только при армейской дисциплине и четком снабжении.
— Ну не совсем «все». Видишь, крыша пока в толе? Железо я выбил, но кровельщиков еще надо будет найти. Пока так постоит, дожди нам не страшны. Да и внутри кое-что доделат надо. Сейчас сама увидишь. Идем внутрь, — я с улыбкой открыл перед ней дверцу.
Внутри пахло сосновой стружкой и новой жизнью. Стены, зашитые светлой фанерой, делали комнаты на удивление просторными и солнечными. Солнечные зайчики плясали на гладком дереве пола.
Лида ходила из комнаты в комнату, трогала стены, а в глазах у нее уже читался лихорадочный план обустройства.
— Здесь поставим шезлонги… А вот тут, под окном, я разобью клумбу. Леня, мне нужна лопата! Срочно!