В этот момент, чутко уловив настроение мрачно молчащего Сталина, в разговор вступил Ворошилов. Поняв, что инспектор ЦК бьет наверняка и с ведома Хозяина, Климент Ефремович решил дистанцироваться от провала командования округа и сохранить лицо Наркомата.
— Товарищ инспектор прав, — тяжело вздохнув, веско произнес нарком обороны, заставив зал вздрогнуть. — Приходится с горечью констатировать, что на учениях так поступают оттого, что войска и командиры пока должным образом не подготовлены. Нам еще очень многое предстоит сделать в смысле обучения. Показухой врага не напугаешь.
Повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь скрипом стульев. Оказавшись в изоляции, Михаил Николаевич предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти фасад своей концепции.
— Вы намеренно сгущаете краски! — глухо, но с нажимом произнес замнаркома, опираясь обеими руками о стол. — Танки можно починить, радистов — доучить. Но вы замалчиваете, что мы продемонстрировали совершенно новые, нигде в мире не опробованные тактические приемы. Чего только стоит наш воздушный десант! Впервые в мировой истории мы выбросили в глубоком тылу свыше тысячи парашютистов, а затем посадочным способом доставили еще полторы тысячи бойцов с техникой и артиллерией. Ни одна армия мира не способна на такое!
Оторвавшись от своих записей, внимательно посмотрел на бледное лицо теоретика.
— Давайте детально разберем ваш десант в Броварах, — спокойно парировал, перелистывая страницу блокнота. — Открываем отчеты посредников. Сводный парашютный полк после выброски собирался недопустимо долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить летное поле, безнадежно опоздала. И что произошло дальше?
Обведя взглядом притихший президиум, я пояснил, что, собственно, вышло из десанта. Ничего хорошего. Как потом, в войну, под Каневым…
— Не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, вы пустили на посадку тяжелые корабли ТБ-3 с основным десантом. Шестьдесят гигантских, неповоротливых машин садились на поле, за которое еще шел бой! В условиях реальной войны там не понадобилась бы даже зенитная артиллерия. Да их бы уничтожили еще в воздухе! Вы бы потеряли и самолеты, и людей. А выброшенные ранее парашютисты, оставшись без поддержки тяжелого оружия, были бы раскатаны подошедшими резервами противника. Вы делаете вид, что десант получился. А на самом деле это провал, Михаил Николаевич. Полный провал. И об этом надо говорить открыто сейчас. Завтра будет поздно!
Тухачевский, скривившись, тяжело осел на стул. Возражений не последовало.
Закрыв блокнот, аккуратно положил его на трибуну. Пришло время подводить черту.
— Эти маневры, товарищи, обошлись государству в колоссальную сумму. Но показали они лишь одно: наши войска способны передвигаться по ровной местности и выполнять заранее расписанные приказы в тепличных условиях. Командиры умеют читать карты. Штабы умеют чертить красивые стрелы на кальке, зная, что противник будет действовать строго по их сценарию. Теорию мы усвоили. Но вести реальный бой — с грязью, кровью, ненадежной связью, и, самое главное, с внезапными вводными — Красная Армия пока не умеет.
В зале повисла мертвая тишина. Никто из высшего комсостава не решился издать ни звука. Слишком страшным оказался озвученный диагноз, и слишком весомой — поддержка Ворошилова, уже открестившегося от этого спектакля.
За столом президиума неторопливо поднялся Сталин. Подойдя к пепельнице, он неспешно, с легким стуком выбил трубку. Звук разнесся по замершему залу, словно удар судейского молотка.
Окинув присутствующих тяжелым, нечитаемым взглядом, вождь остановил его на мне.
— Товарищ инспектор ЦК нарисовал нам весьма… поучительную картину, — негромко, с характерным акцентом произнес Иосиф Виссарионович. — Критиковать, однако, всегда проще, чем строить. Разрушать иллюзии полезно. Но армии нужно воевать.
Выдержав короткую паузу, Сталин задал главный, предельно прагматичный вопрос, мгновенно переводивший дискуссию из плоскости избиения теоретиков в плоскость созидания:
— Что предлагаете делать, товарищ инспектор?
Выдержав тяжелый, изучающий взгляд Хозяина, я ответил предельно четко, без лишних предисловий.
— Предлагаю в корне менять саму методологию боевой подготовки, товарищ Сталин. Сегодня мы учим армию по принципу школьной зубрежки. Командиры сдают экзамен, заранее зная, какой билет вытянут. А должны учиться управлять хаосом.
— О чем вы? — хмуро спросил Климент Ефремович.
— Маневры должны перестать быть парадом. Это должна быть безжалостная проверка. Условия, максимально приближенные к боевым. Никаких заранее утвержденных и розданных в войска планов розыгрыша. Командиры должны получать пакет с боевой задачей за час до марша, а не за две недели. Никаких сведений о противнике пусть сами ведут разведку и выясняют, что за местность перед ними и кто им противостоит.