Сталин перестал раскуривать трубку и тяжело, не мигая, посмотрел на меня. Я не отвел взгляда.
— Возможно, и даже вероятно, что удар противника заставит нас отступить намного дальше, чем предполагает наш Генеральный штаб. Возможно, до Москвы.
Сталин нахмурился.
— Что вас заставляет так думать? — резко спросил он. — Это какое-то пораженчество!
— Товарищ Сталин, — поспешил я объяснить свою мысль — с той стороны тоже не дураки сидят! Если они будут нападать на нас, то соберут большие силы. Достаточные, по их мнению, для нанесения нам поражения. А значит, удар будет силен. Причем враг наверняка постарается поразить наши промышленные центы. Если европейская часть страны станет зоной боев, наша стратегическая промышленность окажется под угрозой уничтожения, — жестко закончил я. — Поэтому я предлагаю немедленно сделать резервный авиазавод глубоко в тылу. В Новосибирске.
Сталин несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Моя резкая оценка армии его явно задела, но все же он кивнул.
— Сибирь… Это разумно. Я обещаю проработать этот вопрос с Госпланом. А теперь вернемся к вашим словам об армии. Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, товарищ Брэжнев…
Сталин выдержал долгую паузу. Неспешно вернувшись к столу, он сел в кресло и отложил потухшую трубку.
— Значит, вы считаете, что всё, что происходило в Киевском округе у товарища Якира — это пустая трата государственных денег и чистая показуха? — голос вождя звучал ровно, но в нем чуствовалось напряжение. — Вы обвиняете командующего округом в сознательном обмане партии?
Я не стал отрекаться от своего, уже высказанного, мнения. Все слова произнесены и отступать, в сущности уже некуда.
— Это не личный обман Якира, Иосиф Виссарионович. К сожалению, все сложнее: это врожденная болезнь нашей военно-бюрократической системы. Иона Эммануилович выполнял дипломатическую задачу — пустить пыль в глаза французам. Плюс обычное желание отчитаться об успехах: все обучены, всё замечательно. Но беда в том, что мы учим войска побеждать на бумаге, а не в поле. Иностранные атташе, может, и аплодируют, а я смотрю и вижу, как в реальном бою всё это пойдет прахом
Сталин чуть прищурился, оценивая мою непреклонность, а затем неожиданно сменил тему.
— Хорошо. Оставим пока Киевский округ в покое. А что вы скажете о товарище Уборевиче? Вы ведь с ним знакомы. Иероним Петрович сейчас готовит большие маневры в Белоруссии.
— Иерониму Петровичу я доверяю, — твердо ответил я. — Он настоящий военный, суровый практик. На мой взгляд, он один из немногих в нашем высшем командовании, кто действительно понимает суть и темп современной маневренной войны.
— Раз вы так высокого о нем мнения… — Сталин едва заметно усмехнулся. — Не желаете ли вы навестить Белорусский военный округ? Посмотреть, нет ли и там этой вашей «показухи»? Внести, так сказать, свои коррективы прямо в процессе.
Предложение застало меня врасплох. Только-только я проторчал два месяца в командировке, вдали от семьи. И что же — снова здорово?
Но в то же время что-то кольнуло меня в самую душу. Это был вызов. И одновременно — невероятный шанс. Но ехать туда в статусе простого проверяющего было бы бессмысленно.
— Иосиф Виссарионович, если я поеду туда просто как высокопоставленный гость, мне покажут ровно такой же спектакль, только минского разлива. Уборевич — практик, но он тоже заложник системы. Если вы действительно хотите встряхнуть армию и узнать, чего она стоит на самом деле, мне нужны полномочия. Особый мандат от ЦК.
— Какие именно полномочия? — сухо уточнил Сталин.
— Право прямо вмешиваться в ход учений. Менять вводные без согласования со штабом маневров и посредниками. Запрещать заранее подготовленные маршруты выдвижения и выглаженные поля. Фактически — право устраивать войскам… назовем это «контролируемый хаос». Только так мы проверим, умеют ли наши командиры думать самостоятельно.
Сталин молчал, обдумывая услышанное. Он прекрасно понимал: то, что я прошу, вызовет ярость у всей армейской верхушки. Никто не любит, когда ломают их годами выстроенные схемы и выставляют в невыгодном свете.
— Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите такие полномочия. Товарищ Поскребышев подготовит документ. Но помните, товарищ Брежнев: если вы своим хаосом парализуете округ и не дадите внятного результата, военные вам этого не простят. И я тоже.
— Я это понимаю, — кивнул я, забирая со стола свою папку. — Но лучше пусть они злятся на меня сейчас, чем будут проклинать нас всех потом… в сорок… когда придет настоящая беда.