Рыбалко слушал внимательно, и я видел, как разгораются его глаза. Конечно, ему, боевому мужику, до смерти осточертела армейская бюрократия.
— У меня чрезвычайные полномочия, — продолжал я завлекательные речи. — И желание серьезно реформировать всю систему. Задача посложнее Авгиевых конюшен, как вы понимаете. Но зато польза для армии может быть невероятна. Вы со мной?
Он тяжело поднялся из кресла, одернул гимнастерку и коротко кивнул:
— Я согласен. Когда поезд?
Глава 12
Поезд «Москва — Минск» мерно покачивался, набирая ход и унося нас на запад. В купе горел мягкий свет, на столике позвякивали ложечки в стаканах с крепким чаем, рядом лежала нехитрая дорожная снедь — нарезанный хлеб, колбаса и пара яблок.
Рыбалко, немного пришедший в себя после суматошных сборов, переездов и московской суеты, отхлебнул горячего чая, посмотрел на меня с прямотой человека, привыкшего рубить с плеча правду-матку:
— Так как вы видите работу новых политорганов, Леонид Ильич? Что конкретно комиссары должны делать по-новому?
Вопрос заставил меня крепко задуматься. Тут столько всего, что в двух словах и не расскажешь! Впрочем, дорога длинная, до Минска еще далеко.
— Пожалуй, начинать надо с разрушения круговой поруки, Павел Семенович. С борьбы за элементарную честность, донесение правдивой информации до вышестоящих инстанций. Вы знаете, система нашего управления отличается очень высокой централизацией. (тут Павел Семенович понимающе кивнул). Так вот: политрук не должен быть просто удобным приложением к командиру, докладывающим в один голос с ним ради того чтобы не выносить сор из избы. Если командир приукрашивает реальность, скрывает поломки техники, задержки на марше или бардак в подразделении — комиссар обязан дать наверх правдивую картину. Нам нужно полноценное информирование о том, что действительно происходит в армии, а не сладкие сказки. На всех уровнях! И самое главное, чтобы это вообще работало — сделать комиссаров заинтересованными, вы понимаете, лично заинтересованными в том, чтобы выявлять недостатки.
Рыбалко вновь медленно кивнул. Начинавший служить еще в Гражданскую, Павел Семенович и сам мог бы много порассказать мне про то, как на всех уровнях скрывают правду от высшего руководства.
— Во-вторых, кадры, — продолжил я. — Комиссар должен чутко держать руку на пульсе, анализировать настроения среди солдат. Но не для того, чтобы писать кляузы. Цель — выявлять природных лидеров. Нашел толкового, инициативного бойца, который в критической ситуации берет командование на себя — бери на карандаш и отправляй на командные курсы. Точно так же надо оценивать действующий комсостав. Толковых практиков двигать вверх, а «паркетных» генералов и бездарностей — безжалостно дисквалифицировать и гнать с командных должностей. И все это — без какого-либо кумовства. Это будет непросто. Но возможно.
Посмотрев в темное окно, где проносились редкие огни полустанков, я озвучил свою главную тревогу:
— Особенно меня беспокоит отсутствие у нас реального опыта современной войны. И неспособность наших войск его наработать. С такими отрепетированными, театральными маневрами и учениями, какие Якир устроил в Киеве, мы ничему не научимся. Мы просто занимаемся самообманом за государственный счет.
— Товарищ Брежнев, у многих командиров есть опыт гражданской войны… — начал было Рыбалко, но я его перебил.
— Гражданская война — это немного не то. Сами знаете, техника ушла далеко вперед. Вы это видели в Синцзяне. А в будущем это проявится еще сильнее. Нельзя сказать чтобы ее опыт совсем уж бесполезен, но… Но в целом, надо готовиться к иному. Самим мысленно создать образ будущей войны и готовить к ней войска. Чтобы выжить в той мясорубке, которая скоро начнется в Европе, косметических правок мало. Надо кардинально и сильно менять всю нашу армию!
Рыбалко молчал, глядя на остывающий чай. Перед его глазами явно стояли пыль, хаос и кровь азиатских боев. Мы еще долго проговорили, обсуждая, что именно можно сделать. Мы оба понимали, что нам предстоит первый, тяжелый и грязный бой с армейской бюрократией. И для успеха мне очень нужно было заручиться поддержкой Уборевича.
Раннее утро вползало в купе вместе с сизым туманом, клочьями висевшим над низинами. Поезд уже пересек невидимую черту, за которой начинались земли Белорусского военного округа. Ритмичный перестук колес стал тише, словно сам состав боялся потревожить эту предутреннюю тишину.